касаясь пальцем его горячей, пухлой щеки. — Совсем как твой отец.
Будто услышав мои слова, дверь негромко отворилась.
— Надеюсь, это прозвучало как комплимент.
Я обернулась.
Генерал стоял на пороге.
Впервые за всё время я видела его без мундира. На нём была простая тёмная рубашка из тонкого льна, рукава небрежно закатаны до локтей, открывая предплечья с проступающими под кожей венами.
Верхние пуговицы были расстёгнуты. Он выглядел усталым. По-настоящему, глубоко усталым, без той привычной каменной брони, которую он носил при свете дня. Тени под глазами залегли так глубоко, что лицо казалось измождённым.
— Зависит от того, с чьей стороны смотреть, — ответила я, не убирая руки с бортика колыбели.
Он едва заметно усмехнулся. В последнее время это случалось с ним всё чаще, и каждый раз эта усмешка делала его лицо живым, человеческим.
— Почему вы встали с кровати? — В голосе прозвучала строгость.
— Мне уже лучше, — усмехнулась я.
Лагерт подошёл ближе. Несколько секунд он молча смотрел на сына, и я видела, как напрягаются мышцы на его челюсти.
— Через два дня заканчивается срок, — произнёс он негромко. Голос звучал хрипло, словно он долго молчал.
Я нахмурилась, сбиваясь с ритма покачивания.
— Какой срок?
— Мы обязаны дать ему имя.
Я удивлённо посмотрела на ребёнка, потом на генерала. Совсем забыла об этом. В этом мире, когда мать умирала при родах, существовал древний, незыблемый обычай. Считалось, что душа женщины ещё семь дней прощается с ребёнком, охраняя его от злых духов и холода этого мира.
До этого времени младенца не называли. Будто оставляя матери последнее право побыть рядом, последнее право сказать ему всё, что она не успела.
Я невольно коснулась маленькой, сжатой в кулачок ладошки. Кожа была горячей, пульс бился быстро и ровно.
— Тогда нам пора выбирать, — тихо сказала я.
Генерал кивнул, отводя взгляд.
— Винсент.
— Нет, — поморщилась я.
Он удивлённо поднял бровь.
— Почему?
— Потому что половину мужчин в очереди на танцы для Лотти звали Винсентами. Я до сих пор путаюсь, когда слышу это имя, — усмехнулась я.
— Очень серьёзный аргумент, — в его тоне прозвучала лёгкая ирония.
— А вы ожидали другого? Стратегического обоснования?
Он задумался, глядя в огонь камина.
— Виктор.
Он сказал это с ударением на “о”. Я даже не дала ему договорить.
— Никогда, — фыркнула я, мысленно отрицая сам факт “Викто-о-оров” в моей семье.
— Почему?
— Потому что я знала одного Виктора. Редкостный мерзавец. Он был у нас управляющим поместьем. Поверьте, больше твари я в жизни не встречала.
Генерал неожиданно тихо рассмеялся. Звук был низким, вибрирующим в груди.
— Не повезло всем Викторам, — с улыбкой заметил он.
— Именно. Нести ответственность за своих тёзок, — поморщилась я, вспоминая вороватого и жадного управляющего, который пользовался тем, что мой муж в финансовых вопросах полный олух.
— Хорошо. — Лагерт снова задумался, перебирая варианты. — Арктюр.
— Слишком романтично. Для генерала это имя звучит как насмешка. Он что у нас? Поэт? Это имя больше подходит герою древних баллад, чем генералу армии.
— Леонард?
Это имя мне тоже не нравилось.
— Слишком надменно. Ребенку и так придётся нести тяжёлое бремя фамилии. Леонард Моравиа… Хм… Мне кажется, не звучит.
— Максимилиан?
— Пока ребёнок научится произносить собственное имя, уже состарится и выйдет в отставку, — усмехнулась я.
Генерал покачал головой, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, но без злобы.
— Вы невозможная женщина. С вами даже имя ребёнку придумать невозможно!
— Это вы предлагаете невозможные имена, — парировала я. Я посмотрела на малыша, который во сне причмокнул губами. — А мне нравится Даниэль.
— Нет, — поморщился генерал.
— Почему? — удивилась я, глядя на малыша. Мне казалось, что это имя ему подойдёт.
— Слишком мягкое имя. У Моравиа имена должны иметь вес, — спорил генерал.
— Эдвард? — спросила я, улыбаясь ребёнку, чью судьбу мы решаем.
— Нет. Ни в коем случае! — выдохнул генерал.
— Ричард? — Я не теряла надежду.
— Нет.
В этот раз это объяснений не последовало.
— Адиан? — спросила я, понимая, что это имя тоже не нравится генералу.
— Нет.
Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом.
— Вы бракуете все мои варианты назло? — спросила я с вызовом в голосе.
— Как и вы мои.
Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. В комнате пахло камином, деревом, уютом и молоком. Потом, неожиданно для нас обоих, мы одновременно улыбнулись. Это была странная, хрупкая улыбка, повисшая в воздухе между нами.
— Кажется, — вздохнула я, откидываясь на спинку кресла, — мы никогда не договоримся.
— Боюсь, что так, — согласился он.
Я снова посмотрела на ребёнка. Улыбка медленно исчезла с моего лица, уступая место тяжёлой, давящей мысли. Колыбель тихонько покачивалась. Малыш спал, не ведая о наших спорах. Такой маленький. Такой беззащитный перед лицом огромного, жестокого мира.
— Вообще-то право придумывать имя принадлежит не нам... — начала я очень тихо. Голос предательски дрогнул.
Генерал удивлённо посмотрел на меня.
— В смысле?
Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком.
— Потому что это должна была сделать Лотти.
В комнате стало необыкновенно тихо. Даже огонь в камине будто стал потрескивать осторожнее, боясь нарушить эту тишину.
— Пока женщина носит ребёнка под сердцем, — произнесла я, не отрывая взгляда от маленького личика, — она постоянно с ним разговаривает.
Я провела пальцем по прохладному серебру бортика.
— Иногда вслух. Иногда мысленно. Иногда рассказывает ему сказки. Иногда жалуется на погоду или на мужа. Иногда просит потерпеть ещё немного, потому что мама устала.
Я почувствовала, как щиплет глаза, но не стала моргать, боясь, что слёзы упадут на ребенка.
— А иногда... Женщина уже зовёт его по имени. Она придумывает его в тишине, когда никто не слышит.
Я подняла взгляд на генерала. В полумраке его глаза казались почти черными.
— Вы никогда не спрашивали Лотессу, как она хотела бы назвать ребенка?
Он молчал. Слишком долго. И этого молчания, этой тяжелой, давящей паузы оказалось достаточно, чтобы понять.
Он закрыл глаза.
Так, словно пытался вспомнить.
Но вспоминать было нечего.
— Я слишком мало спрашивал ее о вещах, которые были действительно важны. Я даже не думал, что она умрет.
Он запнулся.
