кабинете стояла звенящая тишина.
Потом я медленно произнес:
— Благодарю вас за предложение, граф. Но мое решение окончательно.
Вальден понял, что разговор закончен. Переговоры провалились. Он поднялся, поправляя кожаные перчатки с резкими, обиженными движениями.
— Что ж... жаль. Такие женщины редко остаются незамужними надолго.
Когда дверь за ним закрылась, кабинет погрузился в тяжелую, давящую тишину.
Я подошел к окну, вспоминая, как карета перегородила дорогу в дом.
Я отказал графу вовсе не потому, что был не готов снова жениться. Не из верности памяти. Не из страха перед переменами.
Я отказал ему потому, что не хочу терять другую женщину.
Я шумно вздохнул. Лотесса… Прости меня. Я ведь до сих пор люблю тебя. И именно поэтому так долго не хотел замечать очевидного. Сердце не изменило тебе. Оно просто… снова научилось жить.
И впервые с момента похорон мысль о тишине в доме не принесла мне облегчения.
Глава 96
Сон отступил не постепенно, а рывком, будто меня выдернули из тяжелой, мутной воды.
Голова гудела, в висках пульсировала тупая, ноющая тяжесть — отголосок приступа, оставивший в теле липкую, ватную слабость. Я осторожно села, кутаясь в домашний халат-платье.
За приоткрытой дверью в коридоре шептались горничные. Голоса были приглушены толстыми коврами, но слова долетали четко, как осколки, застрявшие в ране.
— …граф Вальден лично приехал.
— Конечно лично! Такие вопросы через письма не решают.
— Думаешь…
— А чего тут думать? Молодой вдовец. Состояние, связи, ребенок. Самое время снова жениться.
У меня внутри что-то холодное и острое скользнуло под ребра. Лотти. Её могила еще не осела. Земля над ней сырая, тяжелая, пахнущая глиной и увядшими лилиями. А здесь уже выбирают невесту. Переговариваются о приданом. Обмениваются вежливыми улыбками.
— А дочь его? Ты ее хоть раз видела?
— Красавица. Молодая. Говорят, что одна из лучших невест… Тем более папочка за нее хорошее приданое дает.
Дальше я уже не слушала. Медленно поднялась. Пол качнулся, будто палуба корабля в шторм. Пришлось опереться ладонью в холодную стену.
Пальцы оставили влажный след. Нет. Не сейчас. Не после всего. Неужели он уже готов стереть её из памяти, как черновик, от которого отказались?
Я вышла в коридор. Горничные испуганно ахнули, сжимая в руках подносы с бельем.
— Маркиза! Вам нельзя вставать! Доктор говорил…
Я даже не посмотрела на них. Шаг. Еще один. Лестница показалась бесконечной, вытянутой в серую, давящую перспективу.
Каждая ступень отзывалась глухим ударом в грудную клетку, заставляя перехватывать дыхание. Несколько раз мне приходилось останавливаться, цепляясь за перила, чтобы отдышаться, чтобы унять дрожь в коленях.
Но я продолжала идти. Я должна была увидеть его. Спросить. Нет… Запретить.
Когда я поднялась на второй этаж, дверь кабинета как раз отворилась. Из нее вышел граф. Высокий, статный, в безупречном темном сюртуке, с тростью из черного дерева. На его лице застыла вежливая, самодовольная улыбка человека, уверенного, что переговоры прошли практически удачно. Он увидел меня, остановился.
— Маркиза, — произнес он, и в голосе звенела фальшивая, показная забота.
Я едва заметно кивнула, не в силах выдавить ни звука. Он задержался всего на мгновение, потом поклонился и пошел дальше по коридору.
Стук его трости по паркету еще долго отдавался в костях, как метроном, отсчитывающий время до предательства. Я смотрела ему вслед, и чем дальше он уходил, тем сильнее во мне поднималась тяжелая, ядовитая злость.
Я с трудом преодолела коридор, идя по стенке, а потом изо всех оставшихся сил толкнула дверь кабинета.
Лагерт стоял у окна. Спиной ко мне. Он казался огромным в полумраке комнаты, залитой серым, безжизненным светом пасмурного неба. Будто все это время ждал кого-то другого.
— Вы…
Мой голос прозвучал слишком тихо, хрипло, сломано.
Он резко обернулся. И тут же изменился в лице. Брови сошлись, взгляд мгновенно стал острым, цепким, выхватывающим каждую деталь.
— Маркиза?! Кто разрешил вам вставать с постели?!
Я стояла, вцепившись пальцами в дверной косяк.
Наверное, выглядела ужасно. Босая. Бледная, с синевой под глазами. В одной тонкой ночной сорочке, поверх которой был кое-как наброшен халат, сползающий с плеча. Но сейчас мне было совершенно все равно.
— Обстоятельства разрешили. Вы не посмеете.
Он нахмурился, делая шаг вперед.
— О чем вы?
Я сделала шаг вперед. Ноги дрожали, подкашиваясь от слабости, но я держалась на упрямстве, на гордости, на том ледяном стержне, который не дал мне сломаться ни разу в жизни.
— Вы не посмеете жениться раньше, чем закончится траур! — произнесла я.
Лагерт замер. Несколько секунд просто смотрел на меня. Будто не понимал услышанного. Будто мои слова были на чужом языке.
— Что?
— Даже не думайте! — Я уже почти кричала, и голос срывался, раня гортань. — Она еще не остыла в земле!
— Маркиза…
— Ваш сын еще даже имени не получил! — Голос сорвался на визг, полный боли и отчаяния. — А вы уже принимаете новых невест?!
Он сделал шаг ко мне. Я отступила, упираясь спиной в холодное дерево двери.
— Не подходите! — прорычала я.
— Вы не понимаете…
— Нет! — Теперь я действительно кричала, и слова вырывались наружу, острые, неконтролируемые. — Это вы ничего не понимаете! Не смейте предавать память моей дочери!
— Послушайте…
— Не буду! — Я тяжело дышала, чувствуя, как начинает кружиться голова, как темнота подступает к краям зрения. — Она любила вас!
— Я знаю.
— Она умерла, рожая вам сына!
— Я знаю.
— Она…
Голос вдруг оборвался. Перед глазами все поплыло, расплываясь серыми, дрожащими пятнами. Комната качнулась. Я попыталась сделать еще один шаг, но поняла, что пола под ногами больше нет. Пустота. Падение.
Сильные руки подхватили меня прежде, чем я успела удариться. Твердая грудь, запах табака, мороза и того самого дымного, терпкого аромата, который теперь въелся в память.
— Осторожно!
— Немедленно отпустите меня! — Я вздрогнула, пытаясь вырваться, оттолкнуться, но пальцы лишь скользнули по ткани его мундира.
— Нет.
Он сказал это так спокойно, так абсолютно, что я на мгновение перестала сопротивляться.
— Я сама…
— Нет.
Он прижал меня крепче. Совсем немного. Но так, чтобы я уже не смогла сделать ни шага, ни рывка. Его ладонь лежала на моей спине, тяжелая, горячая, неподвижная. Я подняла на него глаза. В них не было раздражения. Не было злости. Только тяжелая, изматывающая усталость и что-то еще — пугающе
