class="p1">Доктор выдержал его взгляд. В его глазах мелькнуло понимание. И легкое раздражение.
— Генерал, пациентке необходим покой. И медицинские рекомендации должны быть услышаны полностью.
— Именно поэтому я прошу вас оставить ее. Она их не запомнит. А если и запомнит, то не будет выполнять. Так что будьте так любезны, выдать рекомендации мне. Только за руку меня держать не обязательно.
Это было сказано настолько вежливо, что придраться было невозможно. Формально — идеальная учтивость. Фактически — приказ, не терпящий возражений.
Доктор не двинулся.
— Генерал, медицина не подчиняется армейскому уставу. Моя обязанность — здоровье пациента, а не удобство хозяина дома.
— Зато этот дом подчиняется мне, — ответил Лагерт. И в этом «мне» прозвучала вся тяжесть его власти. Вся древняя, звериная собственность.
В комнате снова стало тихо. Тишина звенела, натянутая, как струна. Доктор медленно поднялся. Закрыл саквояж. Щелчок замка прозвучал как точка в споре. Но уходить он не спешил.
Он повернулся ко мне. В его взгляде была просьба. Предупреждение.
— Если вам станет хуже...
— Врач будет вызван немедленно, — спокойно перебил генерал. Он стоял чуть сбоку, заслоняя меня от доктора своим плечом. Не явно. Но достаточно, чтобы обозначить границы.
Доктор посмотрел уже на него. Прищурился.
— Я обращался к маркизе.
— А отвечаю вам я.
Еще одна пауза. Долгая. Тяжелая. Доктор едва заметно улыбнулся. Совсем чуть-чуть. В этой улыбке было и понимание, и легкая насмешка над ситуацией.
— Разумеется, — произнес он. И снова посмотрел на меня. В его взгляде теперь читалось: «Помните, что я сказал». — Берегите себя.
И вышел. Дверь закрылась мягко, оставляя нас двоих наедине с тишиной и запахом его присутствия.
Я посмотрела на генерала. Он подошел к столику. Совершенно спокойно, с той самой пугающей аккуратностью, переставил пузырек с лекарством ближе к моей кровати. Поправил стакан с водой. Выровнял край салфетки. Только после этого посмотрел на меня.
— Что? — спросила я. Голос прозвучал тише, чем я хотела.
— Ничего, — ответил он.
— Вы только что выгнали моего врача. Прямо посреди разговора.
— Он закончил осмотр.
— Неужели? Мне показалось, он хотел сказать что-то важное, — заметила я, глядя на лицо генерала.
— Если бы там было что-то важное, касающееся вашего здоровья, он бы не стал уходить, а сообщил это мне. Лично. Значит, это лишние детали.
Я внимательно смотрела на него. Пыталась прочитать то, что пряталось за маской спокойствия.
— Кажется... он вам не понравился, — тихо произнесла я.
— Мне не нравятся люди, забывающие о профессиональной дистанции, — ответил он сразу. Ровно. Холодно.
Я невольно улыбнулась. Уголок рта дрогнул сам собой.
— А по-моему, доктор очень приятный мужчина. Вежливый. Внимательный. Заботливый.
На этот раз генерал ответил без единой секунды раздумий. Мгновенно. Резко.
— Несомненно.
Он поправил манжет мундира. Ткань прошуршала в тишине.
— Если вас привлекают мужчины, которые используют болезнь женщины как повод задержаться возле ее постели и говорить ей комплименты вместо диагноза.
Я удивленно подняла брови. Внутри что-то тепло кольнуло. Не обида. Что-то другое.
— По-моему, вы сейчас были несправедливы. Он просто хотел помочь.
— Возможно, — согласился он совершенно спокойно. Без тени раскаяния. — Но это не отменяет сказанного.
Я смотрела на него несколько долгих секунд. Пытаясь понять, что стоит за этой ревностью. За этим контролем.
— Вы всегда так тщательно охраняете своих гостей? — тихо спросила я.
Он выдержал мой взгляд. Не отвел глаз.
— Только тех, кто находится под моей крышей.
— Даже если они вам не нравятся? — с насмешкой спросила я.
— Особенно если не нравятся, — взгляд Лагерта скользнул по мне.
Он развернулся, собираясь уходить. Черный мундир, прямая спина, уверенность в каждом движении. Но уже у самой двери остановился. Не оборачиваясь, произнес:
— Отдыхайте, маркиза.
После чего вышел. Дверь закрылась, оставляя меня одну в тишине.
А я вдруг поймала себя на совершенно нелепой мысли. Почему-то слова доктора о том, что я красивая женщина, не тронули меня вовсе. Прошли мимо, как ветер. Зато совершенно необъяснимое, густое раздражение генерала согрело сильнее любого комплимента. Оно было настоящим. Живым. И принадлежало только мне.
Глава 94. Дракон
Я вышел из комнаты маркизы, плотно закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Воздух в коридоре казался свежее, но в груди оставалось холодное чувство подозрения. Арчибальд был слишком гладок. Слишком старательно играл спасителя, явно питая к ней симпатию, переходящую за рамки отношений «доктор и пациент».
— Грейвс, — позвал я.
Голос прозвучал тихо, но в тишине дома он разнесся без эха.
Дворецкий возник из тени колонны мгновенно. Его лицо оставалось непроницаемой маской.
— Возьмите флаконы, которые оставил доктор, и отправьте их магам на полный анализ, — произнес я, не повышая тона. — Я хочу знать каждый ингредиент. Каждую примесь.
Грейвс не моргнул.
— Как скажете, ваша светлость. Вы сомневаетесь в докторе Эмихе? Или в его лекарствах.
Я промолчал, разворачиваясь к лестнице. Пусть старик сам делает выводы. Я поднялся в кабинет, и лишь когда тяжелая дверь закрылась, отрезая меня от остального дома, позволил себе выдохнуть.
Не прошло и пяти минут, как снизу донесся тяжелый, властный стук в парадную дверь. Три удара. Уверенных, требующих.
Ещё через несколько минут Грейвс появился в дверях моего кабинета.
— Граф Вальден хочет вас видеть, сэр.
Я кивнул, откладывая бумаги. Я понял, зачем приехал Вальден, ещё до того, как он переступил порог.
Есть люди, которые начинают разговор с главного. А есть политики. Граф относился ко вторым.
Мы сидели в моём кабинете. Между нами стоял низкий стол из красного дерева, на котором лежала развёрнутая карта северной границы, графин с коньяком и два хрустальных бокала.
Последние полчаса мы обсуждали поставки оружия, новые укрепления на перевале и логистический кошмар сокращения гарнизонов. Часть земель Вальдена использовались под укрепление границы, так что многие вещи приходилось согласовывать.
Вальден был человеком, высеченным из гранита и старых денег. Серебряные волосы, идеально подстриженная борода, взгляд, в котором не ускользала ни одна деталь.
И только когда военный разговор окончательно иссяк, он наконец откинулся в кожаном кресле. Кожа под его весом жалобно скрипнула.
— Дом у вас снова ожил, Лагерт, — произнёс он. Голос графа был низким, с хрипотцой.
Я поднял взгляд.
— В каком смысле?
— Детский плач, — он улыбнулся тонкими бескровными губами. — Признаться, я уже
