нёс меня через этот ад, принимая мою слабость как факт, не требующий оправданий. Как будто моя боль была такой же частью его мира, как и его собственная.
Он опустил меня на кровать не как опускают обычно, чтобы сбросить ношу с себя, а как нечто хрупкое, бесценное.
Подушка приняла голову. Прохладная простыня коснулась щёк. Но он не ушёл. Стоял рядом, нависая тёмной тенью, и смотрел на меня так, будто мог силой воли остановить эту боль.
— Дыши, — тихо сказал он. Не приказ. Просьба. Мольба.
И я дышала. Сквозь жар. Сквозь слёзы. Сквозь страх.
— Ты могла бы предупредить! — прорычал он.
Голос сорвался на низкую, вибрирующую ноту, от которой задрожало стекло в окне. Воздух в комнате мгновенно накалился, пахнущий озоном и раскалённым металлом.
— Я... же не уронила... ребёнка... — простонала я, стискивая зубы. Тело всё ещё дрожало мелкой, противной дрожью, а в висках пульсировала тупая боль. Я лежала на кровати, чувствуя, как простыни и платье липнут к холодной, вспотевшей коже.
— Да дело не в ребёнке!
Я с трудом приоткрыла глаза. Он стоял возле кровати, и впервые за всё время нашего знакомства его безупречная, ледяная выдержка дала глубокую, страшную трещину. Пальцы были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки, а кожа на предплечьях местами пошла мелкой, тёмной рябью — чешуя. Он даже не замечал этого.
— Дело совсем не в ребёнке, — повторил он, и в его тоне было столько подавленной, первобытной ярости, что мне захотелось вжаться в матрас.
Я смотрела на него, пытаясь сквозь пелену слабости понять, что происходит.
— Тогда... в чём? — выдохнула я.
Он молчал. Долго. Слишком долго. Грудь его тяжело вздымалась, а в серых глазах плескался такой шторм, что я невольно отвела взгляд. Будто он сам спорил с собой.
Потом он резко отвернулся к окну, тяжело опираясь руками о подоконник.
— Когда ты переступила порог моего дома... — начал он, и слова давались ему тяжелее любого военного приказа. Голос звучал глухо, с хрипотцой. — ...я стал отвечать и за тебя.
Я невольно усмехнулась сквозь боль. Сухой, ломаный звук.
— Можешь положить эту ответственность на столик... — прошептала я, кивая на тумбочку. — Рядом с пузырьком лекарства. Когда приступ закончится — заберу.
Он резко обернулся. Движение было таким стремительным, что я вздрогнула.
— Ты не понимаешь.
— Тогда объясни, — я попыталась приподняться на локтях, но силы снова покинули меня, и я бессильно откинулась на подушки.
Он смотрел прямо на меня. И в этом взгляде не было привычного высокомерия или расчёта. Так смотрят люди, которые сами до смерти испугались собственного страха.
— Несколько минут назад... — его голос стал тише, почти интимным, отчего по спине пробежал холод. — ...ты начала падать.
Он сделал короткую паузу, сглотнул.
— А я понял, что не успеваю.
В комнате стало очень тихо. Слышно было только моё сбивчивое дыхание и тяжёлый, рваный вдох генерала.
— Лагерт... — выдохнула я, и имя само сорвалось с губ. Впервые. Без титула. Без яда.
Он сразу перебил, словно боялся, что я скажу что-то, что окончательно сломает его защиту.
— Помолчи!
Он медленно провёл рукой по своему лицу, будто пытался стереть с него остатки пережитого ужаса. Тёмные волосы растрепались, упав на лоб.
— Мне была нужна только одна вещь.
Я почти шёпотом спросила, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле:
— Какая?
Он посмотрел на меня. Очень долго. В его глазах больше не было зверя. Был только мужчина. Уставший, напуганный и до боли живой.
И наконец произнёс:
— Чтобы ты не упала.
Тишина.
Я почувствовала, как сердце болезненно сжалось, отдаваясь тупым ударом в рёбра.
Он ведь даже не сказал: «Чтобы ребёнок не упал». Он не сказал: «Чтобы наследник Моравиа не пострадал».
Он сказал совсем другое.
Чтобы не упала... Я.
Воздух между нами вдруг стал другим. Тяжёлым, наэлектризованным, пахнущим чем-то неизменно притягательным. Он словно понял, что сказал лишнее. Что выпустил наружу то, что прятал за слоями мундира, приказов и секундомера.
Лицо его мгновенно окаменело. Маска вернулась на место, но трещина в ней теперь была видна невооружённым глазом.
— Отдыхай, — бросил он.
Это прозвучало уже привычным, сухим приказом. Он развернулся и направился к двери, не глядя на меня.
Но было поздно.
Я уже услышала то, что он совсем не собирался говорить. И от этого осознания в груди разгорался странный, пугающий жар, который не имел ничего общего с приступом.
Глава 92
То, что доктор Эмих явился, я узнала по шагам. Я слышала их столько раз, что уже привыкла к этой размеренной поступи.
Дверь открылась, и доктор вошел в комнату.
Он тут же улыбнулся и направился ко мне. Несколько минут он молчал, прислушиваясь к моему дыханию. Стетоскоп был холодным, поблескивающим магией, а его пальцы — тяжелыми и уверенными. Диагностический кристалл на моей груди едва заметно мерцал.
Потом он убрал инструмент, осторожно, заботливо накрыл меня одеялом и тяжело вздохнул. В этом вздохе было столько усталости и неподдельной тревоги, что мне стало стыдно за свое упрямство. Но лишь на мгновение.
— Вам нужен покой, маркиза, — произнес Арчибальд тихо.
— Неужели? — хрипло усмехнулась я. Голос сочился желчью и горечью. — А я-то думала, мне нужно взять приступ штурмом. Заодно и сердце укрепится.
Доктор не улыбнулся. Его лицо осталось серьезным, даже суровым.
— Еще один такой приступ может закончиться гораздо хуже. Организм не… не бессмертен. Ваши ресурсы не бесконечны. Однажды они могут кончиться.
Я отвернулась к окну. За стеклом, размытым дождем, качались голые ветви деревьев. Где-то далеко, или, может быть, только в моем воспаленном воображении, плакал мой внук. Этот звук резал изнутри, напоминая о том, что мое тело предало меня в самый неподходящий момент.
— Вы не слышите меня, — произнес доктор, и в его тоне прозвучало отчаяние.
— Слышу, — отозвалась я.
— Тогда почему не слушаете?
— Потому что между «слышать» и «слушаться» огромная разница, доктор. Я слышу ваши слова. Но они не касаются того, что для меня важнее жизни, — ответила я, хмурясь собственным мыслям.
Он покачал головой, убирая стетоскоп в карман.
— Вы умная женщина. И именно поэтому удивляете меня. Вы понимаете физиологию, понимаете риски. Ваш организм долго не выдержит подобного напряжения. Сердце, нервы, желудок —
