горло перехватывает спазмом. — Мне почему-то стало легче.
— Почему? — спросил он. И в этом вопросе не было вызова. Была искренняя потребность понять.
Я посмотрела прямо ему в глаза. В эти серые, холодные глаза, которые я привыкла видеть полными льда и высокомерия.
— Потому что сегодня я впервые увидела не генерала Моравиа. Не дракона. Не врага.
Пауза повисла между нами, натянутая, как струна.
— А мальчика, который когда-то плакал из-за плюшевого медведя. Мальчика, которому нужна была мама и бабушка, чтобы зашить разорванную лапу. Мне страшно говорить, но сейчас я чувствую, что жизнь продолжается… Она сдвинулась… А боялась, что навсегда застряну в этом горе… Наверное, сейчас такие моменты кажутся глупы, но они важны… Очень важны…
Он ничего не ответил. Вообще. Только смотрел на меня. Очень долго. Так долго, что я успела сосчитать удары собственного сердца. В его глазах мелькнуло что-то такое, чего я раньше никогда не видела. Уязвимость. Голая, незащищённая правда о том, что под этой бронёй всё ещё жив тот самый пятилетний мальчик, который боится потерять то, что любит.
Потом он тихо произнёс, и голос его прозвучал как признание:
— Никогда больше...
— Что? — не поняла я.
— Не напоминайте мне об этом, — произнёс он.
Я едва улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Уголок рта дрогнул сам собой.
— Не обещаю.
Он неожиданно ответил почти без паузы, и в его тоне прозвучала та самая сухая, мужская ирония, которая делала его живым:
— Я так и думал.
— О, я смотрю, вы меня уже неплохо изучили? — усмехнулась я. — Когда это вы успели?
Глава 91
Игрушки возвращались в детскую, и комната снова наполнялась жизнью. Я держала внука на руках, показывая ему на разноцветного змея с длинным хвостом из красных лент.
— Смотри, какая красота! Ты погляди… Ага… У-у-у, какой он! — ворковала я, видя, с каким интересом малыш рассматривает яркого змея.
Его детские глазёнки разбегались от обилия цвета и форм.
Впервые за всё время в колыбельку лёг плюшевый мишка, а над ней, покачиваясь в сквозняке, появились яркие погремушки.
Комната дышала. Пахла новым деревом, шерстью и чем-то неуловимо радостным, что так долго было здесь запрещено. Погремушки вообще нам понравились. Маленькая ручка трогала их, а детское воображение поражалось тому, что они ещё и мелодично звенят.
Я уже заметила, что он подрастает быстрее, чем обычный ребёнок. Наверное, дело в драконьей крови.
Тёмные волосы выглядели красиво, а я вспомнила, как у моей Лотессочки сначала были тёмные волосы, а потом стали светлыми. Это было так удивительно. Я вообще была уверена, что она будет брюнеткой, как отец. Но она решила, что лучше в маму. — Ну что, вы довольны? — спросил генерал.
Он стоял рядом, наблюдая не за игрушками, а за мной. За тем, как я улыбаюсь ребёнку, знакомя его с новыми игрушками.
Я уже хотела ответить что-нибудь колкое, вернуть ему его же холодное спокойствие, как вдруг внутри словно вспыхнул раскалённый нож.
Боль ударила неожиданно. Резко. Без предупреждения. Так сильно, что перед глазами всё потемнело, а мир сузился до узкой пульсирующей точки. Воздуха перестало хватать. Лёгкие отказались принимать кислород, словно кто-то туго стянул горло железными обручами.
Я инстинктивно схватилась за край колыбели. Пальцы побелели, ногти впились в резное дерево, но это была единственная точка опоры в рушащемся мире.
— Маркиза?
Голос генерала прозвучал совсем рядом. И в нём я слышала неподдельную тревогу.
Я не смогла ответить. Рот открылся, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Второй удар оказался ещё сильнее. Жар разлился по животу, поднимаясь к груди, и ноги подогнулись сами собой. Колени ударились о мягкий ковёр, но я почти не почувствовала боли. Последнее, что я успела осознать, — маленькое тёплое тельце на руках.
Нет... Только не уронить...
— Джесса!
Голос генерала прорезал звон в ушах, чёткий и властный. В следующее мгновение ребёнка осторожно, но уверенно забрали из моих ослабевших рук. И почти сразу сильные руки подхватили меня, лишая последней попытки сохранить достоинство.
Я уже почти ничего не видела. Перед глазами плыли серые пятна, звуки доносились словно из-под воды. Только чувствовала, как меня куда-то несут. Твёрдая грудь под щекой. Запах табака, мороза и того самого дымного, терпкого аромата, который теперь ассоциировался с ним.
— Поставьте... — слабо выдохнула я, пытаясь собраться, заставить тело слушаться. — Я сама дойду!
— Нет.
Его ответ был коротким. Окончательным.
— Я сама... — прошептала я, чувствуя, как стыд жжёт лицо сильнее боли. Быть слабой. Быть беспомощной. Быть той, кого нужно носить.
— Не сегодня, — твёрдо произнёс генерал.
Я закрыла глаза. Боль накатывала волнами, каждая новая сильнее предыдущей. Раскалённые иглы пронзали внутренности, напоминая о том, что организм помнит каждое предательство. Помнит яд. Помнит месяцы агонии, которые пришлось пережить, чтобы остаться живой.
— Что с вами?
Его голос стал тише. Ближе.
— Приступ... — выдавила я сквозь зубы, стараясь не закричать.
— Какой ещё приступ?
— Такое... бывает... иногда... — Каждый вдох отдавался раскалённой иглой где-то глубоко под рёбрами, заставляя мышцы спазмироваться. — Отголосок старой магии яда… Доктор так… сказал…
Он резко остановился возле моей комнаты. Дверь распахнулась сама собой — Грейвс, видимо, ждал именно этого момента или просто обладал даром появляться там, где его присутствие необходимо.
— Доктора Эмиха. Сейчас же!
Приказ прозвучал тихо, но в нём было столько абсолютной власти, что дворецкий исчез мгновенно, даже не задав вопросов.
— Не надо... — прошептала я, цепляясь за лацкан его мундира. Пальцы были ледяными, дрожащими. — Он скажет... что приступ... Посидит... Поговорит... Ничего нового… Этот приступ… Его никак нельзя… убрать…
— А если всё-таки нет? — В его вопросе не было сомнения. Только глухая, тяжёлая уверенность.
Я устало прикрыла глаза. Темнота за веками пульсировала красным.
— Мне просто... нужно... полежать... Несколько часов... И всё пройдёт… Пережить…
Он ничего не ответил. Только ещё крепче прижал меня к себе. Его рука, широкая и горячая, легла мне под спину, поддерживая, оберегая от каждого толчка шагов.
И почему-то именно в этот момент, когда боль разрывала меня на части, когда я была слабее младенца, которого только что держала на руках, мне впервые стало спокойно.
Не потому что боль ушла. Она никуда не делась.
А потому что рядом был тот, кто не спрашивал «почему».
Кто не говорил «терпи».
Кто просто
