бросает короткий взгляд на толпу, словно оценивает, есть ли тут что-то еще интересное. Но любопытство угасает так же быстро, как вспыхнуло.
— До встречи, эрида, — бросает он коротко и уходит с площади.
Гул рынка постепенно возвращается, кто-то подбирает яблоки, кто-то встряхивает мальчишку приводя в чувства, а кто-то отпутает, словно стыдится своей же жажды расправы.
Стою, не двигаясь, смотрю вслед незнакомцу. Он идет сквозь толпу с той самой небрежной уверенностью, что бывает только у тех, кто привык выходить победителем из любой схватки. Его силуэт исчезает за поворотом, но внутри меня все еще отзывается остаток его эмоций.
Кто-то резко тянет меня за руку, и я выныриваю из своих мыслей. Передо мной стоит мальчишка, всё ещё дрожит, мешок прижат к груди, пальцы вцепились в ткань так, будто боится отпустить хоть на миг.
— Эрида… — он смотрит на меня с отчаянием и благодарностью сразу, — спасибо… ты спасла мне жизнь… правда… спасибо…
Инстинктивно одергиваю руку. Я не привыкла к прикосновениям, тем более таких простых, человеческих, искренних. Из толпы кто-то тут же подскакивает, грубо хватает его за плечо и оттаскивает в сторону.
— Ты что, сдурел? — шипит женщина в темном платке. — К эриде прикасаешься! Не смей, нельзя эриду трогать, понял?
Мальчик пятится, мотает головой, испуганно глядя на меня.
Я смотрю на его руки, на мешок, на лепестки огневицы, рассыпанные по мостовой, и только потом — туда, где исчез незнакомец. Выдыхаю коротко, напряжение в плечах немного отпускает, но внутренний жар не уходит.
Рынок снова шумит, пахнет рыбой, пылью и жареным хлебом. Люди переговариваются, торгуются, ругаются. Мир собирается обратно, будто ничего не случилось. А я всё ещё стою посреди площади, где минуту назад балансировала между людским законом и собственной природой.
Мальчишка исчезает в толпе вместе с женщиной. Я смотрю ему вслед и никак не могу решить, кому повезло больше — ему, что остался жив, или мне, что смогла вовремя отступить от того ядовитого потока эмоций.
Остатки его ярости всё ещё горят внутри. Не исчезают, не рассеиваются, как обычно. Привкус злости, этот раскалённый металл всё ещё держатся во мне, будто чужая тень пытается найти место под кожей. Провожу рукой по волосам, поправляю капюшон, пытаясь вернуть лицу спокойствие. В груди перекатывается глухая усталость, но я знаю, что впереди все то же самое — список новых обязанностей, придворные инструкции, тревожные мысли.
Валериана… мелисса… ромашка… шал… Шалфей. Мне нужен шалфей.
Пальцы невольно сжимаются в кулак, чтобы не выдать дрожь. Я должна купить травы для принца.
Служить, служить, служить…
Глава 3
Камень повинности
— Если когда-нибудь надумают переименовать камень повинности, его стоит назвать в твою честь, Элария. Вот бы кого ставить в пример. Наш образец упрямства. — Далия говорит негромко, но ее слова разлетаются по строю быстрее, чем сигнал тревоги. — Ты его носишь чаще, чем все остальные вместе взятые. Скоро резьбу на цепи подправят специально под твой ворот.
Она смотрит на меня с лукавой улыбкой, будто ей доставляет удовольствие быть в центре этого представления, которое она устроила по среди учебного зала. Остальные девочки цепенеют, одни стараются отвести глаза, другие, наоборот, выпрямляются еще сильнее, будто опасаются, что их тоже могут наказать. Я стараюсь стоять ровно, но тяжелая базальтовая плита давит на ключицу, а цепь врезается в кожу на шее. Свет отражается от мраморных стен, он всюду — белое бельмо, от которого не укрыться, такое же и на полу, и на потолке, даже в нашей форме. В Ордонансе всё белое, будто и сами мы должны стать прозрачными, слиться с этим светом и исчезнуть в нём.
— В следующий раз она, наверное, и у виселицы кому-нибудь руку подаст.
— Далия, угомонись, — бросает Мирель с ленивым равнодушием, словно ей надоело слушать одну и ту же мелодию изо дня в день. Она стоит чуть дальше, плечи узкие, волосы в тугом хвосте. — Ты сама этот камень таскала не меньше других. Или память короткая?
Далия фыркает, будто Мирель просто досадное препятствие в ее маленьком спектакле, и отворачивается, нарочито плавно закидывая белую косу за плечо.
— Старайся не сжимать плечи… и дышать реже, — шепчет Виена, не отрывая взгляда от пола, — тогда шея меньше болеть будет. Главное не трогай цепь, если наставница заметит, сразу добавит еще час.
Я и так стою, не двигаясь, словно сама сделала из того же базальтового камня, что и плита. Даже кивнуть Виене в ответ слишком большая роскошь: если шевельну головой, цепь тут же вонзится глубже, боль отзовется в плечах и ключице. Лучше вообще не шевелиться и не дышать.
Наставница Рейлин выходит в центр зала, держа в руках серебристую указку и девочки все разом выпрямляются.
— Сегодня в Ордонансе будет особый урок, — она словно коршун, проходится взглядом по нашему строю, — Иногда кто-то из вас забывает, для чего он здесь. Думает, что может выбирать между долгом и сочувствием, между порядком и жалостью. Думает, что эрида может позволить себе каплю слабости ради зрелища на городском рынке.
Внутри все сжимается. Мало ей нацепить мне плиту на шею, мало этого ежедневного позора, так теперь еще будет выговаривать при всех, читать лекцию для устрашения.
— Элария, — голос наставницы вычленяет меня из строя, — ты нарушила главный принцип хладницы. Ты забыла, что мы не судим и не спасаем. Ты забываешь, для чего тебе дана эта сила. Пусть эта плита напомнит тебе, что долг хладницы — молча служить, а не вмешиваться в людские дела.
Я медленно поднимаю взгляд, хотя она этого не просит. Да, я нарушила правила. Да, вмешалась в человеческий конфликт, да, стою здесь с этой плитой на шее, но внутри все равно нет раскаяния. Потому, что не жалею. Не тогда, не сейчас. Пусть Рейлин говорит о долге, пусть ставит меня в центр строя, пусть делает из меня урок для всех. Все равно я не могла иначе. Слишком хорошо помню, как тот мальчишка искал среди людей поддержки, как хватался за воздух и подштопанный мешок. Наверное… я какая-то неправильная. Эта мысль тихо поднимается внутри, будто я давно её знала, но не решалась произнести. Если в нас действительно не должно быть сочувствия, значит, то, что я чувствовала тогда, — ошибка и слабость. Кто-то может видеть в этом слабость, изъян, то, что нужно выжечь из меня, пока
