не видя их по-настоящему. Моя смерть скользит по моим запястьям и предплечьям, и хотя боль пронзает меня насквозь, она более отдаленная, чем обычно. Возможно, потому, что мои мысли совсем не за этим столом, а на семь этажей выше, где я оставил Уиллу, все еще спящую, свернувшись калачиком, в моей постели.
«Оставил»- это великодушно. «Убежал», пожалуй, точнее.
Каким бы измотанным я ни был, я не ожидал, что смогу заснуть, когда Уилла так близко. Достаточно близко, чтобы слышать ее звуки, но не видеть, как она выглядит, когда их издает. Чувствовать аромат мыла на ее коже, но не иметь возможности попробовать ее на вкус. Это была уникальная форма пытки — так сильно желать ее и ненавидеть себя за каждое мгновение.
Но в конце концов то же осознание, что мучило меня, убаюкивало и погружало в самый глубокий сон, который я когда-либо мог вспомнить. В ее ритмах было что-то успокаивающее: мягкое дыхание, тепло ее тела, шелест простыней, в которых она запуталась.
Когда я открыл глаза этим утром, в моих мышцах не было скованности, кожа не болела. Впервые за долгое время мой разум очистился от обычного тумана агонии, и на краткий миг я подумал, что умер.
Но когда я повернулся к Уилле — ее волосы рассыпались по черному шелку подушки, словно ореол, губы приоткрыты, щеки порозовели после сна, — это ощущение спокойствия сменилось бешеным потоком эмоций, захлестнувших меня с такой скоростью, что я чуть не свалился с кровати.
Мне нравилось, что Уилла была достаточно близко, чтобы защищать ее, а это было крайне проблематично, учитывая мои планы на нее. И вспоминая, как славно я все испортил в последний раз, когда позволил своему сердцу отдаться кому-то.
Я вскочил с кровати, подпрыгивая в неуклюжей попытке освободиться от простыней, обмотанных вокруг моих лодыжек. Я выдернул свои ленточки из того места, где они счастливо лежали рядом с ней, и так туго обмотал их вокруг талии, что мне пришлось прикусить губу, чтобы не закричать.
Даже когда я любовался ее видом, упиваясь соблазнительным изгибом ее бедра, обнаженного под этой нелепой ночной рубашкой, и изящным изгибом ее шеи, я не мог избавиться от боли. Напоминание о том, что это облегчение, каким бы ни было, несмотря на присутствие Уиллы, временное. Она не моя.
Я научился не позволять себе передышки. Терпеть боль — это приобретенный навык, и минутное облегчение только усугубляет ее, когда она возвращается.
Глубоко вздохнув, я откусываю кусочек от завтрака и пытаюсь сосредоточиться на маслянистом вкусе, а не на том, что связано с Уиллой. Хотя даже тридцатиминутной холодной ванны, которую я принял, прежде чем показаться в столовой, оказалось недостаточно, чтобы остудить жар, бурлящий в моих венах. Это, конечно же, не помогло умерить мой смертельный гнев от того, что меня так резко оторвали от нее.
Я чувствую страстный порыв в этих ленточках, желание оторваться от меня и оказаться рядом с ней.
Я так глубоко погружен в свои мысли, что, когда Марина ставит передо мной чай, я вздрагиваю, как будто стук чашки о стол звучит громче выстрела. Она выгибает бровь, ее любопытство усиливается, когда я откашливаюсь и неопределенно указываю на чашку.
— Я, э-э… на самом деле, я не думаю, что мне нужна доза сегодня утром.
Ее бледные брови вскидываются на лоб, и я замечаю сомнительные взгляды, которыми обмениваются она и Сэм, что говорит о том, что они считают меня поехавшим.
Я хмыкаю и смотрю в свою тарелку, отказываясь участвовать в их молчаливых рассуждениях о моем самочувствии. Вместо этого я запихиваю в рот большую порцию омлета и начинаю медленно жевать.
Над столом воцаряется всепроникающее спокойствие, когда лучи магии Сэма мягко, словно песчинки, оседают на мне. Я отмахиваюсь от невидимых усиков с раздраженным вздохом.
— Мне это тоже не нужно.
За столом воцаряется тишина, которая длится так долго, что я думаю, они перестали есть, когда Тирнан перестает запихивать еду в рот достаточно долго, чтобы прямо спросить:
— И это все, что требовалось?
— Все, что требовалось для чего?
— Чтобы ты не вел себя как придурок?
Я роняю вилку, не успев откусить кусочек, и сердито смотрю на него. Она со стуком падает на стол, разбрызгивая яйца во все стороны, но Тирнан только шире улыбается под моим взглядом, и густая прядь его каштановых волос падает ему на глаза. Раздражение нарастает, когда я, наконец, замечаю, что это не только Тирнан. Вместо того, чтобы ходить вокруг меня на цыпочках, как они обычно делают по утрам, унимая мою боль при пробуждении, все трое обитателей Лунаэдона улыбаются мне.
Я облизываю губы, ерзая под их заговорщицкими взглядами.
— Не уверен, что понимаю, о чем вы говорите, — чопорно заявляю я.
Марина, как всегда, прямолинейно объясняет жестами:
«Он имеет в виду, что мы нашли бы кого-нибудь, кто согрел бы твою постель тридцать лет назад, если бы знали, что это все, что требуется, чтобы составить тебе приятную компанию».
— Разве я не всегда самая приятная компания? — сухо возражаю я.
Маленькая пикси недоверчиво хмыкает, и Тирнан с Сэмом тут же повторяют за ней.
— Ты улыбался, глядя на свою яичницу, а она тебе даже не нравится, — говорит Тирнан, как будто это все решает.
Она мне не нравятся, но я скорее съем всю тарелку, чем соглашусь с ним. Он продолжает, что неудивительно. Даже жестокое удаление кончика языка Вечным не смогло помешать бесконечному потоку слов из уст Тирнана.
— Я мог бы понять его улыбку, если бы речь шла о блинчиках, но в этом доме уже сто лет их не готовили.
Марина и Сэм согласно кивают. Я возмущенно отодвигаю тарелку.
— У вас у всех слишком много свободного времени, если вы так подробно знаете мои предпочтения на завтрак. Неужели человек не может просто хорошо выспаться и побыть наедине с собой?
— Человек может. Ты не можешь, — лаконично замечает Сэм. — Обычно ты бы две недели провалялся в постели, восстанавливаясь после такого мощного применения магии. И все же ты здесь, выглядишь бодрым и здоровым.
Марина, словно сама смерть, улыбается с таким восторгом, что я удивляюсь, как долго она сдерживалась.
Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться. Вместо этого я делаю то, что у меня получается лучше всего, и полностью порчу всем настроение.
— Она родственница Вечного, — резко бросаю я. Марина замирает при упоминании этого имени, в то время как все следы юмора на лицах Сэма и Тирнана мгновенно испаряются. — Вы не задумывались, что это значит?
