потенции именно этого участка моей нежной кожи, но вот – о чудо! – свершается мистическая связь членистоногого паразита с моими полнокровными капиллярами, и в интимном уголке меня самого, из невнятного покраснения, пробуждается к жизни молодой, еще не окрепший, но совершенно независимый и самостоятельный прыщ. «Эге-ге-гей, – кричит он первым делом всем соседним прыщам, пупырышкам и волосикам, – я есть, я существую, вот он я!» И тут начинается зуд. Я человек нетерпеливый, да еще в таком месте – обязательно хочется почесаться, поскрести этот чуждый моему самобытию эксцесс. Я лезу туда и с некоторым мазохистским наслаждением начинаю судорожно растирать это злополучное место рукой или даже ногтем. «Эге-ге-гей, – кричит тогда возбудитель моего спокойствия, – а вот и самый верховный, самый главный из сущих, самая суть моей жизни, цвет моего тела, плоть от плоти, вот он сам обратил на меня внимание. Значит, я избранный! Я, выведенный из небытия всесильной рукой великого Ангела Жизни, рожден для того, чтобы быть избранным! Хвалите же меня, пойте мне дифирамбы, возбуждайтесь, о вы, низкие духом и телом недопрыщи!» Ну что ты будешь делать, ведь чешется. Пытаюсь сдержаться, знаю ведь, что чем больше обращаешь на него внимания, тем дольше пребудет необходимость выносить этот гадостный зуд. Может быть, смазать его мазью? Как раз под рукой есть какое-то современное средство. Выдавливаю немного из тюбика и растираю пальцем затвердевший пупырь. «Эге-ге-гей, – пуще прежнего надрывается стремящийся эволюционировать прыщ. – Вот это благодать! Сам всемогущий даритель всех благ и радостей сподобился снизойти до моего личного бытия и сдобрить меня этим чудодейственным елеем. Явно благоволит мне высшая сила небес!» И вот он, пока я сплю, начинает самоуглубленно поглощать эту мазь, перерабатывать ее где-то в скрытых резервуарах моего подкожного пространства и жиреет прямо на глазах, выделяя при этом какие-то мерзостные отходы прямо под себя. Просыпаюсь утром. Что это там такое? О ужас, какая гадость! Огромный жирный фурункул вызрел за ночь и нагло таращится на меня своим циклопическим затуманенным взглядом. Фу, как я не люблю всю эту дрянь! Но ведь так просто тут уже не отделаешься. Что же – идти к врачу? Да вроде неудобно, во‑первых, место уж больно интимное, а во‑вторых, ну что, из-за каждой ерунды бегать к здравоохранителям?.. «Гм… гм… – важно урчит между тем разжиревший парадокс моего собственного организма, – жизнь – это великое благо. Воздадим же хвалу Творцу и иже с ним за сие великое благоволение, которым пожелал он соизволить наше существование. И теперь, помолясь, приступим смиренно к главной задаче нашего существования – к изготовлению камня!..» Между тем очень мешает мне эта распухшая гадина. Да что я с ней церемонюсь! По-моему, уже вполне она созрела. Надо ее ногтем… Раз, два, ой как больно! Ничего, ничего, еще немного… Ну вот и все. Ох. И лосьончиком протереть… Вот так. И теперь йодом помазать. Ух. Слава богу! Господи, за что мне такое наказание?!.»
В этих прыщавых размышлениях время пролетело незаметно, стеклянные челюсти домов на горизонте окончательно поглотили светило, и красное закатное сияние сменилось неоновым заревом разноцветных излучателей, наполнившим ночное пространство города радужными переливами искусственного света. Заметно похолодало, Сева уютнее закутался в свой спецкостюм и увеличил температуру обогрева. Через пятнадцать минут монотрековых виражей он вернулся в центр города, вышел в районе Больших прудов и без труда отыскал арку с таинственной черной калиткой. Повернул ручку. Дверь, скрипнув, отворилась, пропуская Севу внутрь аккуратного чистого дворика. Обогнув стоящий внутри двора дом, Сева подошел к другой арке, с кипящей у входа кастрюлей. Крышка ее то и дело подпрыгивала, выпуская наружу облако неестественно плотного дыма.
Сева остановился и призадумался. Перед ним была дверь, вход в которую – он знал это наверняка – означал теперь для него все.
Пока он в задумчивости стоял перед этим входом в вечность, дверь вдруг открылась сама и наружу из нее вышел Михеич.
– А, лопушок, – бородато ухмыльнулся он, – как раз поспел. Нонче у нас прямой тунель, так што я тибе вот што скажу. Ты щас впярвой сходи направо. Тама тибе таку доктрину дадуть, что вовек не забудешь… Передашь привет, скажешь, Михеич прислал, оне тама знають мяня, разбярутьси… А спосля ужо и потолкуем. Ну… – и с этими словами он похлопал Севу по спине, – бувай…
Сева улыбнулся и кивнул Михеичу, а затем не без трепета прошел внутрь. Когда дверь за ним закрылась, он разглядел вокруг три дверных контура, подсвеченных бледными огоньками. Раздался странный шипящий звук, и женский голос произнес:
– Приветствуем вас в Бюро радикальных развлечений. Пожалуйста, сделайте выбор интересующего вас направления радикальных развлечений. За левой дверью вам приоткроется блаженство сладчайшего безумия. За правой дверью вы ощутите глубины непостижимой тайны. За центральной дверью вас ожидает ужас безграничной любви. Дверь, через которую вы вошли, ведет к верной смерти. Пожалуйста, делайте свой выбор! Проходите и чувствуйте себя как дома!
– Направо, – спокойно сообщил в темноту Сева.
Часть 3
Петля восприятия
Доктрина
Вся подсветка моментально потухла, и на минуту все замерло. Сева покрутил головой, но вокруг было совершенно темно и тихо. Ему подумалось, что эта тишина как будто несет его куда-то, но тело не испытывало ничего похожего на движение. Наконец, справа что-то тихонько скрипнуло, и Сева увидел слегка приоткрытую дверь. Осторожно он толкнул ее и вошел внутрь. Тут было две закрытых двери – прямо и направо. А чуть левее вел небольшой проход, в конце которого была еще одна дверь, с матовым стеклом посредине, за которой угадывалось чье-то присутствие. Аккуратно приоткрыв ее, Сева заглянул внутрь.
За дверью обнаружилось странное помещение, похожее на кухню, но очень-очень древнюю. Посредине стоял замызганный стол, за которым на табуретках сидели два человека. Вернее, «сидели» можно было сказать с полной уверенностью только про одного из них – щетинистого длинноволосого мужчину лет срока пяти или пятидесяти с красивым шелковым платком на шее. Второй человек спал, положив обе руки на стол. Одна из них служила подушкой для его тяжелой головы с огромной лысиной на макушке, а вторая крепко сжимала стакан, до половины наполненный желтоватой жидкостью. Такой же точно стакан был в руках первого мужчины.
Обстановка была крайне обшарпанная. В углу стоял грязный белый металлический шкаф, рядом с ним – какая-то тумбочка с тремя черными «блинами» на крышке, а рядом с ней – рукомойник. Назвать это устройство как-то иначе было бы невозможно. Из крана в рукомойник беспрестанно тонкой
