в Пограничье у нас и правда была. Дородная шумная баба. Была она некрасива, но кругла, крепка и очень уверена в себе. Всякий мужик сворачивал на неё шею и одобрительно причмокивал. Однако ж до сих пор тётка ни с кем об руку не ходила, сватам, коих было немало, неизменно отказывала. Так и осталась перестарком, но ничуть из-за этого не беспокоилась. Прошлой зимой, когда у приличной деревенской бабы дел немного и на седмицу уехать из дому не грех, Перегуда приезжала к нам. Бойкая женщина очаровала всех деревенских холостяков, в том числе и Серого, который всякий раз подавал ей ручку и открывал двери. Правда, маме моей он двери тоже открывал, как и мне и любой другой девке в деревне. Но Перегуде понравился. Она, помнится, перед отъездом подозвала меня к себе и наказала: следи за парнем, а то укрАдуть! Я тогда отшутилась, кому он, дескать, нужен?
Но с чего бы маме так сразу посылать Серого за родственницей? Ещё ни сватов не засылали, ни свадьбу не обговаривали. Ой, дурак!
– И ты купился? – всплеснула я руками. Я поддалась внезапному порыву: а может, без свадьбы обойдёмся? Убежим и ищи-свищи.
– Без свадьбы никак нельзя. Я тогда не смогу с чистой совестью исполнять супружеский долг. Придётся с грязной.
Ох, не то плакать, не то смеяться. Тётка в Пограничье? Лихо мама выдворила дурачка из дома. Странно, что не погнала сразу, пока я тут в забытьи лежала. Я не смогла и слова вставить в проникновенную речь Серого, а тот уже заливался соловьём:
– За седмицу, если нигде не задерживаться, туда-обратно обернусь. Всех родственников соберём. От меня, уж не обессудь, только тётка Глаша будет. Зато каких она пирогов богатых состряпает! А рубаху, рубаху-то ты мне вышить успела? Признайся, на меня ж кроила?
Я, чуть не плача, слушала, как Серый рисует наше прекрасное будущее. Будущее, которому не суждено сбыться. Стоит мне открыть рот, и Даждьбог59 весть, будет ли парень ещё когда-нибудь так счастлив, как сейчас. Его глаза лучились солнцем, а из моих не удержалась, потекла вода.
Я ударила кулаком по стене, выругалась, потирая ушибленную руку, решила больше так не делать и заключила:
– Дурак ты, Серый. Мама тебя просто спровадила подальше, а замуж меня уже за Гриньку сговорила.
За окном давно стемнело и в открытые ставни то и дело заглядывал любопытный холодный ветерок. Но Настасья Гавриловна не закрывала их. Ёжилась, куталась в старый материн шерстяной платок, щурилась и упрямо вышивала выбеленное полотенце. Иногда всхлипывала. Вчера она совершила огромную глупость и теперь понятия не имела, что с ней делать.
Сказать по правде, она и не собиралась насильно гнать дочку замуж. Хотела привести парней на смотрины, чтобы Фроська перестала дичиться. А то ж, окромя друга своего, других мужчин знать не знает. Серый-то неплох. Парень крепкий, хоть и тощий. Ленивый, правда, как и все мужики. Без хорошего пинка за работу не возьмётся. Зато как возьмётся – любое дело в руках спорится. Ну и пусть, что почти сирота без гроша за душой (от Глашки-то небось помощи на свадьбе не дождёшься!), зато Фроську бережёт. Они и сами не бедствуют, помогли бы молодым первое время. Но дочка заявила, мол, не люб он мне. А коль не люб, так почему бы на других не посмотреть? Но у младшенькой и тут всё не как у людей. Обозлилась да ну бежать. С тем же самым Серым. Ну мать и осерчала, чего уж тут. Такое дело хорошее устроила, а ей в ответ позор!
А тут ещё сын головы…
Настасья и думать не думала, что кто-то из пришедших вчера взаправду вздумает свататься. А гляди-тка, Гринька сыскался! Да с настоящими сватами, безо всяких смотрин. А они ж дружны раньше с дочкой были. Ну чем не жених?
Дверь тихонько скрипнула. На пороге показался Мирослав Фёдорович, подслеповато поискал в полумраке фигуру жены.
– Ну чего ты, – обратился он к кадушке на скамье, – спать пошли.
Настасья шмыгнула носом. Обознавшийся муж, проходя мимо печки, стянул старое одеяло с полатей, запеленал жену, как малого ребёнка, и закрыл окно.
– Чего мёрзнешь? Осень на дворе. Простыть хочешь?
– Я сейчас, – всхлипнула женщина, – работу закончу и спать.
– Плачешь никак? – догадался Мирослав. Ещё один всхлип стал ему ответом.
Мужчина испуганно заметался по комнате, не зная, как унять слёзы любимой. Жена поймала его за рукав, притянула к себе и зарыдала в голос, пряча лицо на мужниной груди:
– Ой, я дура-а-а-а!
– Да с кем не бывает, – отмахнулся Мирослав Фёдорович, – ну перебила посуды. Новую купим. Не беда.
Настасья вскинулась и прописала мужу оплеуху – понимай причины расстройства жены.
– Ай! А что тогда?
– Да я же Фроську сдуру просватала!
– Да, жалко парня, – искренне пособолезновал Мирослав, – но Серый – малый боевой. Ничего, справится.
– Да не за того! – воскликнула Настасья и снова разревелась.
– Как не за того? Они ж сами за благословением приходили.
Рыдания жены усилились, грозя перебудить весь дом. Мирослав присел рядом и крепко обнял суженую.
– За кого ты её?
– За Гри-и-и-иньку!
Мирослав Фёдорович сплюнул под ноги и тут же растёр, пока жена не заметила. А то влетит. Ещё раз.
– Ну, это ты дура.
Настасья от возмущения даже прекратила рыдать.
– Она ж его терпеть не может, – пояснил муж, – да и я, признаться, тоже. Давай мы её лучше за Серого? – с надеждой заглянул он в глаза жене, – с ним на щелбаны в карты – милое дело!
– Да я бы и рада. Всё дурья моя башка…
Настасья Гавриловна исподлобья глянула на мужа и тот, сообразив, бросился убеждать её в обратном:
– Да ты ж как лучше хотела. Любая баба дочку за сына головы сговорить попытается… Кто ж знал, что получится?
– Да не пыталась я! – возмутилась Настасья, – он сам со сватами явился. Ну кто, скажи мне, кто со сватами на первые смотрины приходит?
Муж ухмыльнулся, вспоминая, как в своё время перед смотринами невесты убеждал соперников, что им и идти-то никуда не надо. С нежностью посмотрел на немалый кулак и подытожил:
– Тот, кто очень хочет жениться.
– Я сдуру ляпнула, понимаешь? Со злости. Забирай, мол. Сами решайте. А он… Я же не знала, что он серьёзно. Спрашивает выкуп какой?
– А ты?
– А я и заявила, не меньше сотни…
– А он?
– А он кошель от пояса отвязал, на стол кинул и ушёл.
Мирослав нашёл взглядом мешочек на столе, с трудом поборов любопытство, остался сидеть с женой.
– Я потом подошла,
