хочешь забрать ее. Но она ребенок. Чем я хуже? Я решительная. Упрямая. Тоже готова защищать близких. И я уже взрослая, состоявшаяся. Забирай меня. Просто не тронь ее.
Тонкий звон, похожий на смех. И меня дернуло обратно — в тело, в холод, в гулкий стук собственного сердца.
Но на миг, краем глаза, я увидела себя со стороны. Свое собственное застывшее лицо сквозь ледяную корку.
— Да, ты похожа на нее, — согласилась Стужа. — Но ты и так моя, Агата. Разве ты еще не поняла?
Но… Тогда почему я еще мыслю? И чувствую, как бьется сердце? И вижу в легком сиянии силуэт женщины, которая смотрит на меня чуть насмешливо?
— А это спорный вопрос, дорогая, — раздался спокойный низкий голос с нотками, которые показались мне знакомыми.
Мы удивились обе — и я, и Стужа.
Мгновение, и рядом с женщиной соткался чуть размытый силуэт мужчины. Я смотрела на них, как сквозь окно, затянутое едва наметившимися морозными узорами, но не могла не оценить, что мужчина безумно хорош собой.
Высокий, широкий в плечах. Лицо обветренное, будто всю жизнь провел под открытым небом. Спокойное, уверенное, без лишней суеты. Он стоял рядом с ней и смотрел на Стужу — не отрываясь, не мигая.
Но в этом взгляде не было тепла, только застарелая боль.
— Север, — голос Стужи дрогнул. Впервые. — Ты пришел.
Женщина сделала шаг к нему. Осторожно, будто к раненому зверю.
Он не отшатнулся. Но и не двинулся навстречу.
— Я пришел не к тебе. Эта жертва предназначена мне, — сказал он и посмотрел на меня.
Глаза Стужи сузились.
— Нет, дорогой. Эта девушка добровольно согласилась стать моей. Ты ее не получишь.
Север перевел взгляд на жену. А я лихорадочно соображала, кого он мне напоминает. Не только северянина — это понятно. Было в нем что-то еще, что-то знакомое.
И тут меня осенило.
— Я поняла! — выпалила я. — Это были вы! В том доме, в берлоге. Вы принесли меня туда и сказали, что вы медведь.
— Что?! — маска равнодушия Стужи треснула окончательно. — Ты запер меня на сотню лет, чтобы водить чужих женщин в наш дом?
Ой. Ой-ей-ей.
— Послушайте, — я переводила взгляд с одного на другую, — я понимаю, что не вовремя. И у вас накопились претензии. Но давайте уже решим, чья я жертва и освободим Линнею. А то я закономерно опасаюсь, что вы забудете обо мне в пылу ссоры, и окажется, что я погибла напрасно.
— Ты не погибла. Пока. — Стужа цыкнула на меня, но без злости, скорее с досадой. — Я же не спятившая идиотка — морозить собственный народ. Хотя некоторые считают иначе.
— Но ты сделала это с моими родными. — Север говорил спокойно. Ровно. Но боль прорывалась в каждом слове, будто он носил ее внутри сотню лет и так и не смог выплакать. — За что ты так с ними? Хотела, чтобы я принадлежал только тебе?
Я смотрела на него и вдруг поняла, почему Стужа когда-то выбрала именно этого человека.
Лицо у него не было красивым. Оно было живым. Не застывшая маска бога, а лицо человека, который помнил, как горел костер в охотничьем лагере. Который знал цену теплу. Который умел смеяться — когда-то давно, до того как все случилось.
Глубокие морщины у глаз. Не старости — жизни, проведенной под ветром. Губы плотно сжаты, но в уголках все равно прячется что-то мягкое, настоящее. Смотрел на Стужу — и ненавидел. И не мог перестать любить. Это читалось в каждой черте.
— И я ее понимаю, — пробормотала я себе под нос.
Стужа хмыкнула и отвернулась. Но я успела заметить — она не рассердилась. Скорее растерялась. Будто мои слова задели что-то, что она прятала глубоко внутри.
— Вы очень красивая пара, — сказала я.
Под их взглядами я стушевалась, но потом решила: да и ладно. Я уже глыба льда. Второй раз не заморозят. Разве что разобьют.
— Но я правильно поняла, что статуи не совсем мертвые? Может, их как-то обратно можно?
— Было бы можно, — Стужа снова бросила взгляд на мужа. Горький, злой. — Если бы кто-то не приводил чужих в наш дом, пока я была заперта в собственном замке.
Север молчал и смотрел на жену.
Она стояла, опустив плечи. Не богиня, не ледяная статуя. Просто женщина, которую оставили одну на сотню лет.
Даже мне стало ее жалко.
Но на жалость не было времени.
— Вы сказали, что боги могут выполнять желания, — обратилась я к Северу. — Пожалуйста. Не дайте Лин погибнуть.
— Как же ты мне надоела!
Стужа резко развернулась ко мне. В глазах — не холод, не гнев. Отчаяние. И решимость.
— Я не заберу ее. Но платить все равно придется.
Взмах руки.
И тьма пришла.
Глава 43. Боги
Они гнали коней во весь опор, движимые указаниями волховицы, и даже барьер ведьм, которым они огородили место ритуала, спрятав его от глаз посторонних, не стал для них преградой. Объединенная сила Стражей смела его, даже не заметив.
Но они все равно не успели.
Когда семеро князей, семеро Стражей Севера ворвались на поляну, они увидели только одинокую грустную девочку, сидящую на камне. А вокруг стояли ледяные изваяния колдующих ведьм.
— Папочка, Айна просила меня этого не делать, но я не могла иначе. Они сказали, что убьют ее следующей. Я не хочу, чтобы она умирала из-за меня… — сказал ребенок тихим голосом, и ее прекрасные синие, как волшебный лед, глаза закрылись.
Князь Вормус взревел.
Этот звук не был человеческим. Он шел из самой глубины, из той части души, где отец связан с ребенком крепче любых магических уз. Финн, стоявший рядом, отшатнулся, когда тело брата начало меняться.
Хруст. Треск разрываемой одежды. Позвоночник выгнулся дугой, плечи раздались вширь, ломая человеческую форму. Темная шерсть проступила сквозь кожу, покрывая спину, грудь, руки, превращающиеся в тяжелые лапы. Когти — длинные, кривые, способные разорвать врага одним ударом — впились в замерзшую землю.
Эйнар поднял голову. Человеческие глаза еще сохранялись в этом зверином обличье — и в них плескалась такая боль, что остальные братья невольно отступили на шаг. Но миг — и на смену боли пришла слепая, всесокрушающая ярость.
— Эйнар! — Финн схватил брата за плечо, рискуя попасть под удар лапы. — Эйнар, ты нужен ей живой! Слышишь? Линнея жива, ей нужен отец, не зверь!
Медведь замер.
Тяжелое дыхание вырывалось из пасти, облаками пара оседая на заиндевевшей шерсти. Он смотрел на дочь — маленькую, замерзшую, но живую. Грудная клетка девочки вздымалась —
