не знал, как жить с этим дальше. — Ты Алену в детский дом отдашь? — спросил он, стараясь казаться безучастным, но по дрожащим рукам Роман понял, как тяжело далась Новикову эта горькая правда, что родной внучки у него никогда не было.
— Алена — моя дочь, и я ее не брошу. Прошу лишь об одном: пусть Маргарита держит язык за зубами и не говорит, что Алена не ее и не моя дочь. Когда она вырастет, я ей все объясню, а сейчас ребенку хватит и того, что она лишилась матери.
Тогда нервы Романа не выдержали, и он сорвался в бездну запоя. Он никак не мог осознать, что всего лишь марионетка, играющая роль в чьем-то чужом сценарии. Из этого мрака его вырвала Алена. Однажды, проходя мимо ее комнаты, он услышал тихий, надрывный плач. В тот миг его словно кипятком ошпарило: душевная рана дочери оказалась неизмеримо глубже и болезненнее его собственной. Он вошел к ней, подошел к кровати и, бережно взяв девочку на руки, прошептал с болью в голосе: «Прости… Обещаю, больше этого не повторится».
Они сидели долго, с ощущением выжженной земли внутри, преданные и обманутые. И тогда, словно вспышка, Роман вспомнил об Ольге. Почему именно в тот момент — загадка для него самого. Образ девушки, над которой когда-то посмеялся, чью судьбу сломал мимолетным порывом, возникал в памяти нечасто, но всегда с горечью. Что на него тогда нашло? Новый год, истерика Маргариты, уверенной, что в праздничную ночь он должен быть рядом… Эти воспоминания лишь острее подчеркивали его несостоятельность как семьянина.
За три месяца беспробудного пьянства он превратился в изможденного дикобраза — исхудавший, заросший, почти неузнаваемый.
— На курорт тебе надо, Роман, — усмехнулся Глеб, увидев его. — Развеешься. Молоденькие тайки массажем и ласками докажут, что в сорок жизнь только начинается.
Никакой лазурный берег не манил Романа. Отец, словно древний философ, изрек однажды: лишь в горниле труда рождается истинное понимание жизни. Вот тогда его и пронзила мысль: неужели Ольга нашла понимание жизни, сбежав от суеты цивилизации? Он узнал, что она по-прежнему живет и трудится в глухой деревне. И почему-то ему не пришла в голову мысль, что она, словно Маргарита, нашла свой лучший мир вдали от брака и материнства. Они были слишком разными, словно два берега бурной реки. Но что же удерживало Ольгу в этих, казалось бы, чуждых ей краях? Необъяснимое свербение в груди, словно зуд любопытства, подтолкнуло его к решению: во что бы то ни стало разгадать эту загадку.
— Посмотри недвижимость в Самаре, лучше дом, но чтобы школа была недалеко, — попросил он друга, погружаясь в мысли о предстоящей поездке, словно в спасительный омут.
Он нашел себе место конюха на одной из собственных ферм, и облик его словно был создан для этой работы. Когда судьба во второй раз свела его с Ольгой, он был поражен до глубины души. Не столько внешние перемены — полнота ей даже к лицу — сколько что-то неуловимое изменилось в ней. Особенно он завороженно наблюдал, как она, погруженная в свои думы, с аппетитом уплетала румяную булочку, не замечая ничего вокруг. Он не знал, какой она была до их роковой встречи. Но то, как дерзко и хитроумно она спланировала свой побег, восхищало даже видавших виды полицейских, рыскавших по всей России.
— Боевая девка, — усмехнулся лейтенант, протягивая ему папку с делом Бедовой Ольги Демьяновны. И эти слова словно заноза засели в его памяти.
Роман не мог постичь, как человек мог так кардинально измениться всего за десять лет. От той отчаянной девчонки, что не задумываясь врезала Глебу меж ног, не осталось и следа. Тихая, почти забитая, она жила в своем обособленном мире, почти не замечая окружающих. Его же и вовсе избегала. И дело было не в том, что она его узнала. Он сам сильно изменился: плечи раздались вширь, а борода, ниспадающая до самой груди, делала его практически неузнаваемым.
Отец оказался прав. Работа конюхом стала той самой отрезвляющей прохладой, что утихомирила мысли и помогла обрести ясность. Роман уже твердо решил: после Нового года — увольнение. В Мужичкино его больше ничего не держало, уровень работы не соответствовал амбициям, да и тянуть лямку на два фронта было выше его сил. И вот, первого января 2034 года, он увидел Ольгу словно впервые. Румяная от мороза, с озорной улыбкой, полная предвкушения, она остановилась у коровника и, распахнув дверь, звонко, с заразительным смехом произнесла: «Ну, здравствуйте, родные ароматы!»
Роман засмотрелся на нее, как на дивное видение, чувствуя, как в груди разливается тепло, словно первые лучи весеннего солнца. Сам не заметил, как застыл с улыбкой на лице. Все тяготы и переживания отступили на задний план, а в голове, словно заноза, засела Ольга. И он решил отложить увольнение, чтобы понаблюдать за этой девушкой, больше похожей на редкую бабочку, случайно залетевшую в эту местность.
Сам не заметил, как влюбился. А все дело в том, что Ольгу словно подменили. Она стала больше ему напоминать ту девушку, которую он встретил впервые. Боевая и задорная, она рассыпала смех и песни, радуясь каждому мгновению, будто заново открывала мир. Будь то снежная буря, леденящий ветер или проливной дождь — ничто не омрачало ее восторга, словно она впервые вдыхала аромат жизни.
Теперь Ольга безраздельно владела его мыслями, и ночи стали мучительной пыткой. Его терзало желание заключить эту оторву в объятия, утонуть в ее покорности и насладиться сладостной мелодией стонов.
Весна сорвала у него крышу, как у мартовского кота. Подойти к ней он всё никак не решался, терзаемый чувством вины и в то же время страхом: вдруг, узнав его истинное лицо, она не отделается лишь одним ударом между ног, и без того там всё болело. Ходил он мрачнее грозовой тучи, замечая, как девушка при его появлении вздрагивает и поспешно скрывается из виду.
Зачем он тогда забрел в коровник, сам не понимал. Неудержимо влекло увидеть ее. И увидел… Ее дразнящий изгиб спины и открытый вид к широким полушариям. От тонкой полоски трусиков, едва закрывающих ее прелести, разум словно взорвался. Все мысли, все сомнения разлетелись вдребезги. Осталось лишь одно — первобытное, всепоглощающее желание обладать ею. И обладал, даже два раза, и она совсем была не прочь.
Осознание содеянного обрушилось внезапно, и он бросился бежать, прочь от себя самого, от той мерзости, что клубилась внутри. Не помня себя, он взлетел
