не менялись с тех пор, как мы были детьми. Куклы, медведи и безделушки на полках стояли точно так же, как и до войны. Когда я была ребенком, я завидовала игрушкам Лизы и втайне мечтала о таких же для себя. После войны они превратились в пылесборники, о которых мы обе забыли.
Она никогда не снимала их, никогда не меняла и, насколько я знала, никогда больше с ними не играла. Я подозревала, что она хранила их таким образом, чтобы сохранить воспоминания о более счастливых временах, когда она была невинна, а мир был добрее. Вместо того чтобы завидовать им, я с удовольствием приходила сюда и рассматривала все игрушки, которые напоминали ей о лучших временах.
Из окна, расположенного рядом с кроватью Лизы, я смотрела на дом, который находился всего в сотне футов от меня. Его покосившееся крыльцо, сломанная обшивка и отсутствующая черепица на крыше были в гораздо худшем состоянии, чем у других домов вокруг. На фасадных окнах не хватало карнизов, а в одном из них также не хватало оконного стекла.
Я прожила в этом доме большую часть своей жизни; от одного его вида у меня в животе поселился холодный ужас. Я уперлась пальцами в стекло, пытаясь похоронить воспоминания обо всем, что мне пришлось пережить в этом жалком строении.
Я больше не была той девочкой, которая выросла там, или женщиной, которую забрали оттуда несколько месяцев назад. И все же одной мысли о моей матери было достаточно, чтобы я снова почувствовала себя испуганным ребенком, рассерженным подростком и обиженной женщиной.
У меня не было другого выбора, кроме как вернуться в то место.
Мои плечи опустились, когда я повернулась лицом к Кобалю, стоявшему в дверях. Его взгляд пробежал по ассортименту игрушек, расставленных на полках, прежде чем остановиться на картинках, разложенных на тумбочке рядом со мной. На фотографиях были Лиза, ее родители и школьная фотография Асанте, сделанная во втором классе, но у нее также были мы вдвоем.
Один из них был сделан, когда нам было по семь лет. Мы обнимали друг друга за шеи и улыбались в камеру, обнажая недостающие передние зубы. Другой снимок был сделан, когда нам было по шестнадцать. Мои джинсы были порваны, а рубашка Лизы расстегнута на вороте, когда мы сидели на камне у канала. Мы обе стояли, прислонившись друг к другу, и смотрели себе под ноги. Я отчетливо помнила, как мы болтали ногами взад-вперед, разговаривая приглушенным шепотом подростков, у которых было так много секретов, которыми они никогда не могли поделиться с миром, и все они касались жизни и смерти. В то время мы не знали, что она была там, но мать Лизы запечатлела этот момент.
Наклонившись, я сунула руку под кровать Лизы и схватилась за лямку спортивной сумки, которую, как я знала, она держала там. Я вытащила ее и поднялась. Одним движением руки я засунула в нее все фотографии. Позже я бы вернулась в другой дом, чтобы собрать вещи для своих братьев, но я не собиралась уходить отсюда без этих фотографий.
Я закинула сумку на плечо и повернулась к Кобалю.
— Мне нужно зайти в соседний дом, — сказала я. — Я должна вернуться туда, где жила.
Глава 48
Ривер
Я не побежала к соседям, не взлетела по лестнице с той же бесшабашностью, что и везде. Я не могла. Возможно, я уже не тот человек, который уехал отсюда, я буквально прошла через ад и вернулась обратно, но мои ноги словно отяжелели от цементных плит, когда я поднималась по ступенькам в дом, который никогда не был для меня домом.
Выцветшая серая входная дверь провисла на ржавых петлях. Дверная ручка отломилась с тех пор, как я была здесь, и от нее остались только сломанные механические детали внутри двери. Кобаль обнял меня за талию и притянул ближе. Мое тело напряглось, когда он нажал на механические кнопки, и что-то щелкнуло.
Положив руку на дверь, Кобаль толкнул ее внутрь. Я не смогла удержаться и вздрогнула от скрипа петель. Я столкнулась с Люцифером лицом к лицу, но этот тихий звук все еще заставлял меня содрогаться при мысли о том, что я могу разбудить маму. Я бы поплатилась за это, если бы сделала это.
Я потрясла головой, чтобы избавиться от навязчивого образа моей матери, приближающейся ко мне, и почувствовала, как липкий пот покрывает мою кожу.
В коридоре заиграли тени от солнечного света, проникающего за наши спины. Он осветил облупившуюся краску и участки обнажившейся, а в некоторых местах и отбитой штукатурки. В воздухе витал затхлый запах плесени. С потолка свисала паутина, а стены и стол в прихожей покрывал толстый слой пыли. Из-за грязи, покрывавшей пол, было невозможно определить, деревянный это пол или ковер.
По коридору пронеслось несколько листочков, когда в дверной проем подул ветерок. Другие дома казались недавно заброшенными, а этот выглядел так, словно в нем никто не жил уже несколько месяцев. Моя мать никогда не любила вести домашнее хозяйство, и это выпало на нашу с Гейджем долю. Потом она продала меня правительству, Гейдж и Бейли переехали жить к Лизе, и никто больше не помогал ей.
В течение многих лет, когда я открывала эту дверь, меня встречало гудение телевизора. Теперь было только еще больше тишины. Тяжело сглотнув, я поставила спортивную сумку на землю перед дверью и вошла внутрь.
Я вошла в гостиную, где моя мать провела большую часть своей жизни. Стоя на пороге, я смотрела на пучки желтой набивки, торчащие из-под потертой коричневой ткани любимого кресла моей матери. Поскольку пружины на сиденье лопнули много лет назад, она сидела на двух подушках и без конца смотрела новости по телевизору.
Я замерла, когда заметила светловолосую голову, сидящую в кресле, где я часто ее видела. Я не могла пошевелиться, так как мои колени подогнулись, а ступни вросли в землю. Моргая, я пыталась понять, галлюцинация ли это у меня или моя мать действительно сидит там. Чем больше я моргала, тем яснее понимала, что она не исчезает и не двигается.
В этом кресле сидела моя покойная мать! Она умерла, и никто не заметил этого, и некому было позаботиться о ней. Неужели ее разлагающийся труп пролежал там несколько месяцев?
Кобаль шагнул вперед. Я протянула руку и схватила его за предплечье, удерживая на месте. Если бы она умерла несколько месяцев назад, здесь пахло бы хуже, чем плесенью, не так ли? Возможно,
