ночника, что я оставил гореть, у стола с готовым лекарством маячила... фигура.
Невысокая, сгорбленная, в темном платке. Она что-то искала на столе, ворча себе под нос. И голос этой фигуры почему-то казался мне очень знакомым.
— Ханна? — неуверенно прошептал я, приподнимаясь.
Фигура вздрогнула и резко обернулась. Из-под платка на меня глянули два огромных, светящихся в полумраке янтарных глаза.
Да, это была она!
— А, мальчишка, — проворчала она, не выражая особого удивления. — Ты чего тут делаешь?
— Это что ты здесь делаешь? — спросил я, вставая и подходя ближе.
Ее появление здесь, ночью, не сулило ничего хорошего.
Ханна тяжело вздохнула, как будто ей пришлось взвалить на себя неподъемную ношу.
— Ищу лекарство для Зоряны. Ей... очень плохо. Теперь она борется не только с чумой, но и с ядом.
— Каким еще ядом? — ахнул я, чувствуя как меня накрывает волной ужаса.
— Этот лысый гад, Гнидден пытался сегодня ее отравить, — хмуро бросила Ханна, — Я успела в последний момент, но несколько капель она все же выпила. Сейчас инквизиторы везут ее в лечебницу к этому, Кесслеру. Но даже если они справятся с ядом… то с чумой не смогут.
Ледяная волна прокатилась по моей спине.
Гниденн... Он не остановился на краже.
Он решился на убийство.
Ярость, горячая и слепая, затопила меня.
— Этот мерзавец! — прошипел я сквозь стиснутые зубы. — Он же недавно украл первую партию нашего лекарства!
Ханна нахмурилась, ее усы шевельнулись.
— Хочешь сказать… у вас нет лекарства?
— Есть! — кивнул я, направляясь к запертой комнате, где стояли наши новые колбы со свежеприготовленным лекарством. — Мы его сделали буквально только что. — Но… как ты собираешься передать Зоряне лекарство?
— Пф, — фыркнула Ханна, махнув лапой — Ты забыл, что мы уже разок там побывали? Так что, не переживай, это как раз не проблема. Проблема в том, чтобы мы успели вовремя и оно подействовало.
Я взял одну склянку и крепко обвязал ее несколькими слоями мягкой ткани, чтобы не разбилась.
— Вот, — сказал я, вкладывая сверток в ее лапу. — Зоряна сказала что лучше всего лекарство действует, когда его вкалывают внутримышечно. Но можно и запить.
Ханна взяла сверток, ловко пристроила его у себя под «одеждой».
— Ну, — подняла она на меня полные боли глаза, — Я пошла, пожелай мне удачи.
Глава 62
Зоя
Сознание возвращалось обрывками, утопая в густом, тяжком тумане боли.
Сначала — тряска.
Грохот колес по булыжнику, отдававшийся в каждом суставе. Я лежала на чем-то жестком, и меня качало из стороны в сторону.
Потом — руки.
Несколько пар грубыхирук подхватили меня. Мир перевернулся, закачался. Боль пронзила грудную клетку при движении, вырвав из горла тихий хрип.
Меня куда-то несли.
Запах сменился: меньше пыли, больше — крепкого мыла, хлорки, травяных настоек.
Потом — новая кровать.
Мягкая, но прохладная.
Сквозь толщу беспамятства я чувствовала постоянное, настойчивое присутствие рядом.
Что-то теплое, пушистое, терлось о мою руку, тихо мурлыкало, и этот звук был якорем, не дававшим мне окончательно уплыть в небытие.
А потом появился вкус.
Горький, терпкий, отвратительный.
Его вливали мне в рот, и я, полубессознательная, давилась и пыталась выплюнуть.
Но что-то теплое и мягкое, похожее на подушечку лапы, аккуратно придерживало мой подбородок.
— Глотай, глупая. Это твое спасение.
И через какое-то время что-то изменилось.
Жар, который пылал костром в груди, стал медленно, нехотя отступать. Он не исчез, а словно сжался в тлеющий уголек где-то глубоко внутри.
Одышка, заставлявшая каждый вдох давиться кашлем, ослабла.
Сознание, наконец, всплыло на поверхность, хрупкое, но цельное.
Я медленно открыла глаза.
Потолок. Беленый, с трещиной, расходящейся звездочкой от центра. Незнакомый.
В углу горела лампада, отбрасывая на стены пляшущие тени. И рядом, свернувшись пушистым колесом прямо на моей кровати, в ногах, спала Ханна.
Ее бока равномерно поднимались и опускались, а один ус подрагивал во сне.
Невероятное, щемящее облегчение волной накрыло меня.
Я осторожно, чтобы не потревожить ее, протянула руку и коснулась ее мягкой шерсти. Ханна вздрогнула, мгновенно открыв глаза.
Ее янтарные зрачки сузились, оценивая меня, а потом в них промелькнуло что-то очень похожее на... облегчение.
— Ожила. Ну наконец-то. Я уже думала, мне тут до скончания веков твоей сиделкой служить придется.
Ее голос был грубым, полным преувеличенной досады, но кончик хвоста радостно бил по кровати.
Не слушая ее ворчания, я из последних сил приподнялась на локтях и обняла ее за шею, уткнувшись лицом в теплую, пахнущую пылью и травами шерсть.
— Спасибо, — прошептала я, и голос дрогнул. — Ты снова меня спасла.
Ханна замерла на секунду, затем неловко похлопала меня по спине лапой, отводя взгляд.
— Хватит, я задыхаюсь. А еще, ты вся мокрая. И пахнешь лекарствами. Фу.
Но она не отстранилась.
Позволила мне держаться за нее, пока я приходила в себя.
— Что… что случилось? — спросила я, откидываясь на подушки, чувствуя, как мир вокруг постепенно обретает четкие границы. — Где мы? Сколько времени прошло?
Ханна вздохнула, усаживаясь поудобнее.
— После того, как твой милый дядюшка решил ускорить твой уход в мир иной, прошло дня два. Ты в лечебнице магистра фон Кесслера. Тебя сюда твой Архилекарь распорядился доставить. А как только Тода сделал лекарство, я принесла его и влила в тебя, пока никто не видел.
Я слушала, и каждая фраза приносила новую порцию шока и облегчения. Два дня. Кесслер. Морган отдал приказ. Тода сделал лекарство!
— Тода... у него получилось? — выдохнула я, и сердце забилось от гордости за него. — Он смог!
— Ну да, получилось, — Ханна кивнула, но ее тон был мрачным. — Только это уже вторая партия, совсем небольшая. А вот первая… — она сделала паузу, и ее усы гневно подрагивали, — …ее украли.
Я замерла, чувствуя, как жгучая волна ярости и несправедливости подкатывает к горлу.
— Кто?!
— Тот самый Гнидден, — зашипела Ханна. — Он теперь продает его всем желающим, рассказывает, что это он все изобрел, а ты и твой Морган — мошенники и чуть ли не организаторы эпидемии. Требует, чтобы Моргана сняли, а его, Гниденна, назначили новым Архилекарем.
Я замерла, чувствуя, как жгучая волна ярости и несправедливости подкатывает к горлу. Такой... чудовищной, наглой подлости я даже представить не могла!
Украсть плод нашего труда, оболгать нас, воспользоваться чумой, чтобы
