Фрида, если ты сейчас же не откроешь, я велю Марте выломать дверь. Нам пора.Я с трудом открыла веки. За окном был тот самый предрассветный сизый сумрак, когда мир кажется недоделанным и враждебным. В голове гудело, словно там ночевал рой шершней. Я едва доползла до двери и открыла её.
Амель стоял на пороге, уже полностью собранный для дороги в практичном, тёмном дорожном костюме, плащом через руку. Он окинул меня одним быстрым, оценивающим взглядом, от спутанных волос до босых ног, и вздохнул.— Даже служанки не смогли тебя разбудить. Ты что, всю ночь делала?
— Я не спала, — хрипло пробормотала я, потирая лицо. — Вроде совсем.— Это заметно. У тебя двадцать минут. Одевайся и спускайся вниз. Поесть не успеем, найдём, чем перекусить там.
Дверь закрылась. Я, как лунатик, поплелась к стулу, где Дороти аккуратно разложила чистое платье — простое, но добротное дорожное, тёмно-синего цвета, с длинными рукавами и шнуровкой на спине. Одевалась я на автопилоте, пальцы не слушались, путались в шнурках.Спинальная шнуровка всегда была для меня пыткой, а сейчас, с трясущимися руками и тяжёлой головой, я и вовсе с ней не справлялась. В итоге получилось криво, слабо, и верх платья откровенно болтался. Но времени не было. Я наскоро умылась ледяной водой из кувшина, кое-как прибрала волосы и, чуть не споткнувшись о собственные ноги, вышла.
Амель ждал в главном зале у массивных дверей. В руках у него была пара дорожных сумок. Он посмотрел на меня, и его глаз медленно, с явным разочарованием, скользнул от моих спутанных волос к корпусу платья. На его губах появилась та самая саркастическая усмешка.
— Фрида, ты собираешься в поход или на маскарад в роли «утренней недоделки»? — спросил он. — Твоя шнуровка, это преступление против портных и элементарной физики. Подойди сюда.
— Сама справлюсь, — буркнула я, чувствуя, как от стыда и дурного сна нагреваются щёки. — Позже.— «Позже» не будет времени. Иди сюда.
Его тон не допускал возражений. Я, покраснев ещё больше, неохотно повернулась к нему спиной, ожидая, что он просто поправит шнурки. Но Амель действовал иначе.
Он встал прямо позади меня, так близко, что я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань моего платья. Его левая рука легла на талию, зафиксировав меня на месте. Правая, на затылок, ладонью, и я невольно подчинилась лёгкому, но неумолимому нажиму, наклонившись вперёд, опершись ладонями о прохладную поверхность дубового столика.— Что ты… — начала я, но голос пропал.
— Молчи, — тихо сказал он у меня над самым ухом, и дыхание коснулось кожи. — И не двигайся.
Пальцы принялись за работу. Быстро, умело, без единого лишнего движения. Я чувствовала, как он сначала полностью распустил мои жалкие узлы, как шнурки скользнули, освобождая ткань. Потом, новое, ровное и уверенное движение. Он стягивал шнуровку, начиная снизу, виток за витком. Каждое подтягивание ощущалось всем телом, платье облегало меня, подчёркивая талию, поддерживая грудь.Его пальцы иногда касались спины сквозь ткань, и от каждого такого мимолётного прикосновения по спине бежали мурашки, совсем не от холода… Блин. В комнате стояла полная тишина, нарушаемая только тихим шорохом шнурков и моим собственным, участившимся дыханием, которов в тишине казалось громче, чем должно быть. Я видела в полированной поверхности стола наше отражение, его сконцентрированное лицо, склонённое над моей спиной, мои широко раскрытые глаза.
Наконец, он завязал тугой, аккуратный узел где-то у самой шеи. Его руки задержались на моих плечах на секунду дольше необходимого, сжав их слегка.— Вот, — его голос прозвучал низко и как-то глухо. — Теперь ты хотя бы не развалишься по дороге.
Я резко выпрямилась и развернулась к нему, отскочив на шаг. Сердце колотилось где-то в горле.— Ты… ты извращенец! — выпалила я, от бессилия и смущения пихнув его кулаком в грудь.
Он даже не пошатнулся, только ухмыльнулся, потирая затылок.— Извращенец — это тот, кто позволяет своей спутнице путешествовать с таким бардаком, — проговорил он. — Я просто привёл тебя в божеский вид. Идём, или мы опоздаем на паром.
Паром «Серебряная чайка» был огромным, неуклюжим судном, больше похожим на плавучий сарай, чем на изящное творение корабелов. Он громыхал, скрипел и отчаянно вонял рыбой, смолой и влажным деревом. Я стояла на причале, сжимая ручки своей потрёпанной сумки так, что пальцы побелели, и смотрела на эту махину с открытым ужасом.
— Я… я никогда не плавала, — призналась я Амелю, который уже покупал билеты у бородатого капитана.— Ничего страшного, — бросил он через плечо. — Всегда есть первый раз. Главное с нужным мужчиной. Что у него за намёки пошли!?
Он вернулся с двумя деревянными жетонами.— Нам повезло. Последняя свободная каюта. Плыть около суток.Каюта оказалась крошечным помещением с двумя узкими, привинченными к стене койками, маленьким столиком и круглым иллюминатором. Я замерла на пороге.
— Нам… нам придётся спать в одной комнате? — спросила я, и мой голос прозвучал жутко пискляво. — Это же неприлично!Амель зашёл внутрь, швырнул сумки на нижнюю койку и снял плащ.— Свободных кают нет, Фрида. Придётся потерпеть. Думаю, я в состоянии контролировать себя, даже если ты будешь храпеть.
— Я не храплю! — автоматически возразила я, но протест был слабым. Альтернативы не было.К вечеру на палубе развернулось нечто вроде праздника. Матросы и немногочисленные пассажиры, в основном торговцы, сгрудились вокруг бочки с элем. Кто-то достал дудку и барабан, заиграла простая, бойкая мелодия. Запах жареной рыбы, табака и солёного ветра смешивался в странный, но не неприятный коктейль.
Амель, прислонившись к борту, наблюдал за этим с лёгкой усмешкой. Потом взглянул на меня.— Хочешь выпить? Эль здесь, говорят, неплохой. Развеет дорожную тоску.
Я хотела отказаться. Сыграть роль скромной, благовоспитанной дамы, которую не заинтересует такое грубое веселье. Но вид прохладной, пенистой кружки в руках у смеющегося матроса был слишком соблазнителен. А нервы были натянуты до предела.— Одну кружку, — сдалась я. — Только одну.
«Одна кружка» превратилась в две, потом в три. Эль был лёгким, хмельным, с медовым послевкусием. С каждым глотком груз проблем как будто отступал, становился легче. Я смеялась над глупыми шутками торговца специями, даже попыталась притопывать в такт музыке, что вышло у меня крайне неуклюже. Амель стоял рядом, пил свою единственную кружку и смотрел на меня с тем выражением, которое я не могла расшифровать.
— Я никогда не видел такой девушки, — сказал он наконец, когда я, отдышавшись, прислонилась к борту рядом с ним.— Какой? — спросила я, чувствуя, как щёки горят не только от эля.— Которая может напиться дешёвым элем на палубе грузового парома и выглядеть при этом…
Я фыркнула,
