скоро разгладится, но сейчас ужасно чешется. Подо мной ощущается твёрдый камень, сочащийся почти ледяным холодом.
Я приоткрываю глаза, уже поняв, что лежу на полу. Массивные колонны держат сводчатый потолок. В его центре – алхимический символ, а в сердцевине пылает красный кристалл, чей кровавый свет падает прямо на каменный гроб на постаменте. Усыпальница Королевы. Ну ещё бы…
Я пытаюсь пошевелиться, но меня сковывают тяжёлые цепи, впустившими свои когти прямо в плоть, чтобы обскур не мог вырваться. И тогда я вижу её.
Мия. Её поставили на колени у подножия гроба. Вся её одежда пропитана запёкшейся кровью: Барса, моей, её собственной.
Она не связана, потому что, очевидно, Черепа не видят в Куколке серьёзного соперника. Её плечи трясутся от рыданий, которые она пытается подавить. А прямо за ней, положив свои окровавленные руки ей на плечи, стоит Филин. Его перья слипаются от бурых пятен. Видимо, он и тащил её сюда. В углу, у стены, неподвижно лежит Барс. Дыры на его теле затянулись, но он не приходит в себя.
И над всем этим царит Сокол. Он сидит на краю постамента, его старческие пальцы с выцветшими от времени татуировками сложены на коленях. Маска с коротким хищным клювом повёрнута ко мне.
– Очнулся? Пришло время дать ответ.
Я пробую резко подняться, но цепи впиваются глубже, вырывая болезненный стон. Вероятно, будь разум охвачен безумием, тело смогло бы побороть проклятые узы, но обскур затих. Он много трудился в последнее время над моими ранами, теперь у меня даже нет уверенности, что можно обратиться сейчас во вторую форму.
– Отпусти её, – хрипло рычу я. – Она ни в чём не виновата.
– Не виновата? – Сокол медленно качает головой. – Она живое доказательство твоего падения, Ворон. Ты, хранитель Бездн, допустил то, что появилась даже тень угрозы нашего раскрытия. Колдуны охотились за ней, чтобы выйти на тебя. И у них получилось, не так ли?
Я дышу сквозь сжатые зубы, но не отвечаю. Отчасти потому, что знаю, что Сокол прав. Я виноват.
– И ты позволил пролить кровь собрата! Больше того, дал ей часть обскура, связал свою сущность с ней! Не тебе распоряжаться могуществом Королевы! – Сокол спускается с постамента и делает несколько шагов, его тень накрывает меня.
Я пытаюсь поймать взгляд Мии. Она напугана. Бедная Куколка. Моё безумие, погоня за теплом и попытка избавиться от одиночества привели нас сюда. Меня на суд, а её на верную гибель.
– Барс при смерти. Он подозревал тебя, не так ли? – Сокол наклоняется. Мареновый свет из глазниц его черепа почти ослепляет.
– Наверное, – тихо отвечаю я.
– Поэтому ты спрашивал меня, да? – тон Волка ровный, но всё же в нём проскальзывает что-то ещё… – Я думал, ты подозревал Барса в безумии, потому позвал Филина проследить за ним. А он пришёл к тебе, и ты… Точнее, она, да? Что же ты натворил, мальчик?
Вот что это – жалость. Получать её от Мии было приятнее, чем от него. Но Волк всегда был таким, с того дня, как я был птенцом, который случайно обратился Вороном и заплутал в Великом лесу. Именно Волк нашёл меня, он сказал, что нельзя снимать маску, он проводил меня к гробнице… А теперь он, похоже, меня и казнит. Не могу представить, что это сделал бы кто-то другой…
Я невольно обвожу их взглядом. Сегодня Черепа в полном составе: Сокол, Волк, Филин, Тигр, Бык, Лось, раненый Барс и пленённый Ворон. Все здесь, в усыпальнице своей Королевы.
– Ты безумен. Ты предал нас. Предал миссию. – Слова Сокола падают, как удары молота.
Старик говорит не с ненавистью, а с холодной, безжалостной уверенностью судьи, выносящего приговор. И самый страшный удар заключён не в обвинении, а в том, что в глубине души я сам знаю… Я виноват. Всегда был и остаюсь. Потому и пытаюсь исправить хоть что-то:
– Верно, силу Ворона необходимо передать другому, а Мию… Её можно и отпустить, она видела только одно лицо, и если меня не будет…
– Нет! – обрывает Сокол. – Она заплатит свою цену. И ты тоже…
Он медленно поворачивается к Куколке. В его действиях заметна леденящая душу, неспешная уверенность. Он не делает резких движений, ему и не нужно торопиться. Сокол олицетворяет приговор, который нельзя отменить.
– Хоук, – выдыхает Мия.
Это не крик, не просьба о пощаде, просто имя. Моё имя. Она произносит его, как молитву, как последний якорь в уходящей из-под ног реальности.
Старческие, но цепкие пальцы с силой впиваются в рыжие волосы, резко запрокидывая голову. Мия вскрикивает от боли и страха, пытаясь вырваться, но Сокол легко тащит её, как куклу, к каменному гробу.
– Нет! – Я бросаюсь вперёд, натягивая цепи.
Они впиваются в запястья, слышится хруст то ли моих костей, то ли железа, не знаю. Неважно. Каждый рывок приближает к Мии. Ещё. Ещё!
Сокол игнорирует меня. Он прижимает её к приоткрытой крышке саркофага. Его пальцы, похожие на сучья, срывают с плеча Мии окровавленную ткань, обнажая хрупкую ключицу и участок кожи у горла, где отчаянно бьётся жилка.
Её широко распахнутые глаза, полные слёз, ищут мои. В них застыл немой вопрос, мольба и такой вселенский ужас, что от него перехватывает дыхание. Вся моя воля сейчас, каждая частица обскура, каждое воспоминание о ней, всё это концентрируется в одной точке: добраться до Мии. Упасть рядом. Обнять. Заслонить собой. Потому что виноват я, а не она.
Но я не могу. Не могу ничего, как бы не пытался…
В руке Сокола появляется узкий кинжал с клинком, который кажется выточенным из обсидиана. Он поглощает свет, вместо того чтобы отражать его.
Куколка замирает, глаза, полные слёз, расширяются до предела, в них плещется чистейшая паника. Сокол подносит остриё к коже. Движение быстрое, точное, без малейшей дрожи. Сначала появляется лишь тонкая алая черта. Мия секунду смотрит в никуда с удивлённым выражением, словно не понимая. А потом… Потом рана раскрывается тёмным, пульсирующим ручьём, который орошает её ключицы, кожу, волосы… Кровь заливает крышку гроба и стекает прямо в рот Королеве.
Всё внутри меня обрывается. Останавливается. Воцаряется тишина. Я больше не рву цепи, не дышу, а просто смотрю в графитовые глаза.
И Мия смотрит в ответ. На меня. Прямо на меня.
Я виноват.
Как же сильно я виноват…
