цветка, пока он не превращается в скрюченный, мертвый предмет в руке Нико. То же самое, что он сделал в ту ночь, когда я провалилась в Летум. Я думала, что это из-за его лент, но теперь я слишком хорошо понимаю свою ошибку.
Нико не просто обладает силой смерти — Нико и есть смерть. Его магия, его сердце, его кожа, его душа. Весь он.
Он сжимает в кулаке увядшие остатки цветка, и когда-то яркий цветок превращается в пыль, в пятно черного пепла на его ладони.
Внезапно я вижу все яснее — мы оба отталкиваем друг друга, чтобы сохранить свои секреты, и в то же время нас тянет друг к другу.
Нико никогда не был жесток, держа меня на расстоянии вытянутой руки. Он пытался защитить меня своим собственным извращенным способом, сохраняя при этом постыдную тайну о том, кто он на самом деле. А я была так решительно настроена сохранить свою, что не учла, что отвращение и гнев, исходящие от него в моем присутствии, возможно, были вовсе не из-за меня.
Было ошибкой избегать его глубин, потому что из-за своего непонимания я непреднамеренно выложила ему свою тайну.
Потому что, по правде говоря, не имеет значения, что прикосновения Нико смертельны.
Я не могу умереть.
Глава 28
Уилла
Мне было пять лет, когда отец понял, что со мной что-то не так. Большую часть времени я проводила в лесу, окружавшем наш дом, лазила по деревьям и перебиралась через ручьи, представляя себе миры с домами, построенными в тени, где царила магия. Отец уже давно не пытался загнать меня в дом, а лишь строго, но доброжелательно предупреждал не забираться слишком высоко, к чему я редко прислушивалась.
Дождливым июньским днем я упала с вершины самого высокого дуба в поместье. На мой истошный крик отец выбежал из сарая и обнаружил меня лежащей на земле с двумя раздробленными ногами и сломанной спиной. Он побежал вызывать скорую помощь, но к тому времени, как он вернулся, я уже стояла на ногах, обе ноги были целы. Я была полна решимости снова забраться на дерево.
Отец плакал и целовал меня. Возможно, это был дар от матери, сказал он, женщины, которая ушла сразу после рождения Селии, от воспоминаний о которой в моем юном сознании остались лишь тени и очертания. Или, возможно, это было чудо, посланное богом, в которого я не была уверена, что верю. В любом случае, чудеса нужно беречь, и мы это делали на протяжении многих лет.
В то время уже несколько лет ходили слухи о чуме, поражающей детей. Но Селия, папа и я жили в своем собственном укромном мирке на нашей ферме, благодарные за защиту моего дара.
Мне было четырнадцать, когда я впервые воочию увидела последствия эпидемии, когда моя сестра неподвижно лежала на полу нашего гаража в луже собственной крови. Ее прекрасные золотистые волосы были спутаны, а рядом с кровоточащим запястьем валялся ржавый нож для резки картона. Я звала на помощь, вжимаясь коленями в холодный цемент, умоляя ее бороться. Моя сестра всегда была полна света, и только чума могла окутать ее разум такой тьмой; чума, которая не давала ей найти выход.
Папа, который услышал мои крики даже сквозь громкий шум газонокосилки, вломился в дверь. Он всегда был стойким человеком — ему было легче справляться с трудностями, связанными с логикой и цифрами, чем с более уязвимыми сторонами жизни. Он всегда был наготове, всегда спокоен и, казалось, никогда не пугался того, как быстро меняется мир вокруг нас, в отличие от меня.
Но когда он увидел хрупкую фигуру Селии и меня, паникующего рядом с ней, я впервые с тех пор, как упала с дерева, увидела страх отца. Когда он взял мою сестру на руки и понес ее в дом, страх шелковистыми волнами исходил от него и закрадывался глубоко в сердце.
Этот страх никогда не покидал нас. Ни тогда, когда мы спасли Селию, сделав ей переливание моей целебной крови; ни в последующие месяцы, когда мы держали ее состояние в секрете от всех окружающих, скрывая от посторонних глаз ее растущие попытки свести счеты с жизнью.
Страх, поселившийся в душе моего отца, был отражением тревоги моей сестры. У обоих был затуманенный взгляд, они высасывали из себя всю свою энергию и оставляли после себя пустую оболочку. Тогда я этого не понимала — не могла понять, как в них обоих исчезло все хорошее.
В те годы я старалась быть для Селии лучшей сестрой. Я повсюду брала ее с собой. Я танцевала перед ней дурацкие танцы, пока не заслужила хоть намек на улыбку. Я не спала сутками напролет, чтобы следить за ней и убедиться, что она не навредит себе. Папа все свое время тратил на поиски лекарства, поэтому я взяла на себя заботу и о нем. Я готовила и убиралась. Я пытался помочь ему вспомнить, что есть жизнь за пределами его исследований, мир, который не связан с болезнью Селии.
В то время оздоровительные лагеря были относительно новым явлением. Множество детей примерно того же возраста, что и Селия, страдали так же, как и она, словно какая-то невидимая сила высосала из них все до последней капли света. Они могли видеть только тьму, чувствовать только боль и стремились покончить с этим единственным известным им способом. Лагеря создавались как мировой способ спасения детского населения, пропагандирующий безопасность и лекарства для здоровья. Мой отец не доверял им, считая, что с нами Селии будет безопаснее всего.
По крайней мере, в этом он был прав.
В тот год Селия еще трижды пыталась покончить с собой. Если бы не моя кровь, ей бы это удалось. Каждый раз мой отец обнимал меня, его пальцы отчаянно впивались в мои руки, его слезы капали мне на волосы, когда он шептал слова благодарности за мой дар.
Но сестра становилась все более отчаянной в своем желании покончить с болью, и во время редких вылазок в город она ускользала от нас. Скрыть эту попытку, оградить ее от внимания военных было невозможно, как бы отец ни умолял. Когда я видела ее в последний раз, она лежала без сознания в кузове военной машины, направлявшейся в лагерь неподалеку от города.
Заключение Селии взрастило зародыш страха в отце. Семя росло, пока не лопнуло, отравляя его. И хотя он так старательно хранил тайну Селии, он воспользовался моей. Военные пришли за мной через
