в котором находится инферно для всех живых существ. Концепция этого места заинтриговала меня, но у меня не было времени изучать тени, образующие его, и то, как они создавали проход через мой собственный мир.
Я пересек коридор. Эхо моих шагов было неясным и далеким, как будто никак не связанным с ними. Я оглянулся на путь, которым пришел, и увидел вдалеке зеркало; каким-то образом я преодолел четверть лиги за несколько шагов. От этой мысли по позвоночнику пробежал тревожный холодок, и я протиснулся сквозь второе зеркало, надеясь, что вернусь в это место только после того, как завершу работу над последней целью.
Однако никакого пыльного чердака не было.
Зеркало переместили, если исполнительница действительно считала, что оно хранится именно там. Я стоял в центре полутемной гостиной. Огонь в очаге давно погас, а единственным звуком было отдаленное тиканье часов в соседней комнате, которая находилась за дверью.
Как только я понял, что стою на открытом пространстве, я спрятался за диваном, прислушиваясь к любому звуку, который мог бы навести на мысль о присутствии кого-то еще.
Никакого движения, даже в комнате за дверью. Я огляделся, пытаясь понять, где только что оказался. Моя железная уверенность сменилась беспокойством. Если зеркало кому-то отдали, если кто-то вынес его из дома Верховного Наблюдателя, вся операция пошла насмарку. Этой ночью у меня не будет другого шанса убить нужного человека, и мой заказчик мне его не даст.
Его жизнь или моя, а с Миллой я понял, что был эгоистичной скотиной.
Портреты, висевшие в ряд на стене, немного успокоили мои разыгравшиеся нервы. На них были изображены прошлые четыре поколения Верховных Наблюдателей. Портрет Нынешнего, Валентино, вставленный в массивную деревянную раму, находился прямо над очагом. Зеркало все еще находилось в особняке, но его переместили. Хотелось бы мне знать, как давно это произошло.
Была глубокая ночь, до рассвета оставалось всего несколько часов. Я не высовывался и перемещался на четвереньках между тенями, проходя через пятна лунного света, пробивавшегося сквозь отдернутые шторы. Дверь в соседнюю комнату была широко распахнута. Странно, ведь почти все предпочитали закрывать двери в холодное время года, чтобы сохранить тепло в спальнях.
Однако изучение странностей не входило в мой график, и у меня не было времени оценить ситуацию и отреагировать должным образом. Сильнейшее желание поскорее покончить со всем этим толкало меня вперед, в темноту, нависшую, как саван, над спальней.
Единственный свет исходил из открытой двери, падая на кровать с балдахином на противоположной стороне комнаты. Мой След здесь не пропадал, мои способности ничем не подавлялись. Слишком просто – словно Наблюдатель сам пригласил меня его убить.
– Я все думал, когда же он тебя пришлет.
Я остановился. Газовые светильники вспыхнули, и я увидел Верховного Наблюдателя Вито Валентино, одетого в ночную рубашку и бархатные шлепанцы, сидевшего в мягком кресле в правом дальнем углу комнаты. Если он меня и ждал, то одет был точно не для встречи со смертью, но, по крайней мере, я знал, что он не прячет никакого оружия.
Он медленно встал, застонав от боли в суставах.
– Когда инспектор снял с поста мою обычную охрану и отправил их на этот бал кровососов, я понял, что он что-то замышляет.
Я ничего не сказал, только смотрел, как Верховный Наблюдатель медленно идет к барной тележке у стены и наливает себе двойную порцию виски. Рукой, в которой держал стакан, он указал на ближайший ко мне стул.
– Присядь со мной на минутку перед тем, как меня убить. Позволь старику выпить в последний раз. – Настороженно взглянув, он добавил: – Обещаю, я не буду сопротивляться, когда придет время.
– Вы не будете со мной драться?
Я быстро переместил нож в ладонь и сел туда, куда он показывал, протянув руку. Меня занимал вопрос, дрожат ли у него руки от старости или от страха, но, судя по тому, как он держался, он не был напуган. Казалось, он, напротив, принимал мое присутствие как должное.
Он рассмеялся и жестом указал уже на свое исхудавшее тело.
– Неужели я выгляжу так, будто в состоянии сопротивляться кому-то вроде тебя, ставшего кровавой рукой, отнявшей жизни у целой череды людей, которые вели напрямую ко мне? Я понял, что Гавриэль претендует на мое место, после убийства Бранвика. Его смерть слишком быстро замяли, чтобы он не был к ней причастен.
– И вы ничего не сделали, чтобы защитить себя? – изумился я.
Он пару раз легко махнул рукой, как будто я сморозил какую-то чушь.
– Мне восемьдесят. Вокруг меня осталось не так уж и много тех, кто мне верен. Все только и гонятся за влиянием, когда к власти приходит более молодой и честолюбивый лидер. Могу я задать тебе вопрос прежде, чем ты перейдешь к делу?
Я пожал плечами.
– Почему нет?
Он улыбнулся и допил оставшееся в стакане. Прежде чем он смог встать на еле державшие его ноги, я быстро подошел к барной тележке и налил ему еще порцию.
– Благодарю. – Он мягко улыбнулся. – Я все думал, на каком крючке держит тебя инспектор, чтобы ты делал за него всю грязную работу?
Я достал снимки из внутреннего кармана своего кожаного костюма и развернул – в последний раз перед последней целью, – чтобы увидеть, знакомы ли ему эти лица. Валентино взял карточки из моих рук и разложил на ладонях, задумчиво изучая лица моих матери и сестры.
– Вы знаете, кто их убил?
Он поднял на меня глаза, как бы сравнивая черты моего лица с теми, что видел на карточках, и передал мне их обратно.
– Убийство матери и дочери Аттано больше десятка лет назад. Я хорошо их помню.
Его признание ошеломляло. Я никогда даже подумать не мог, что Верховному Наблюдателю, да и вообще любому, кто занимает высокий пост, не наплевать, что в городе стало меньше на двух людей, несущих След.
– Их убили Девять Корон, и доподлинно известно, что эта организация поддерживает вас.
Он отрицательно покачал головой.
– Их убила не Девятка. Кто-то из бывших – возможно, но после убийств их сразу вышвырнули вон.
От этой новости сердце пропустило удар.
– Что вы имеете в виду?
Он откинулся назад и сделал еще один долгий глоток.
– Клемонте были одной из девяти семей, основавших эту организацию. По три семьи от каждой трети Острова, представлявших свои территории. Можешь подумать и назвать еще две достаточно могущественные семьи, которые могут устанавливать в городе свои порядки одним лишь своим влиянием?
– Маркезе и Фиренце.
Он кивнул.
– Клемонте убрали, но, поскольку на месте
