А теперь перестань быть таким высокомерным ублюдком и позволь мне помочь.
Моя смерть обвивается вокруг моих запястий, когда я смотрю на нее, любуясь яростным блеском ее карих глаз, надутым изгибом губ. Я не могу сказать ей, что запереть ее в своих покоях, привязать к стулу, если понадобится, побуждает меня не высокомерие: это нечто гораздо более опасное. То, что я не могу позволить себе исследовать.
Что-то зародилось в тот момент, когда я завладел ее ртом; не просто семя, а чертов лес, который захватил каждую частичку меня. Что-то настолько ужасающее, что удерживает меня от того, чтобы когда-либо сделать это снова, даже если это все, о чем я могу думать.
Что бы ни ожидало меня в Роще, это будет не опаснее, чем то, что растет между мной и Уиллой.
Я упиваюсь надеждой на ее лице, смелой решимостью, сквозящей в твердой линии ее подбородка. И я запоминаю это — захватывающее зрелище, когда Уилла вырывается из тесной ямы страха, в которой ей приходилось находиться, и позволяет своим крыльям полностью раскрыться.
А потом я убиваю ее с той же жестокостью, с какой убиваю все вокруг. Искривив лицо в злобную маску, я оглядываю Уиллу с ног до головы с оттенком отвращения.
— Нескольких салонных трюков и взмахов мечом едва ли достаточно, чтобы выстоять в бою. Конечно, ты это знаешь.
Ее лицо слегка искажается под маской, и появляется трещина, в которую я могу вонзить когти. Чтобы разорвать ее на части и наполнить ее собственной неуверенностью.
Внутренний голос безмолвно умоляет ее не верить мне, заглянуть за мой внешний облик так, как я вижу за ее. Он бьется о мои ребра, словно пытаясь вырваться наружу, но я запираю его.
— Момент храбрости не меняет того, кто ты есть по сути.
У Уиллы перехватывает дыхание, и на какой-то ужасный момент я почти ожидаю, что она заплачет. Но она овладевает собой с жестокой остротой, когда та же стальная стена, которую я с таким трудом пытался пробить, обрушивается на ее лицо. Я наблюдаю, как она снова закрывается в себе. Подальше от меня.
— У меня и без того хватает забот, чтобы ещё следить за тем, не угодила ли ты прямиком в ловушку. Так что сделай нам всем одолжение и вернись к роли девушки, которая ничего не делает, когда мир рушится.
На этот раз, когда я оборачиваюсь, она не пытается меня остановить.
Она вообще ничего не говорит.
***
К тому времени, когда Сэм, Тирнан и я добираемся до Рощи, едкая ненависть так густо течет по моим венам, что кажется, она проест мою кожу. Опустошение на лице Уиллы отпечаталось у меня на веках, и с каждым мгновением я ненавижу себя снова и снова.
За то, что я сделал с ней. За то, что сделал с Летумом.
За то, что не смог выдержать цену силы, которая потребуется, чтобы покончить с этим раз и навсегда.
Магия Сэма мягко касается моей кожи, и хотя все, чего мне хочется, — это закрыть глаза и насладиться забвением, которое он предлагает, я отмахиваюсь от него.
— Побереги свои силы, Сэмми. Не трать их на меня.
Потому что даже такая прекрасная магия, как у Сэма, рожденная нежной душой и добрым сердцем, имеет свою цену. Каждый миг утешения, подаренный его силой, — это миг тревоги, которую Сэм должен пережить сам. А учитывая, что Адира в опасности, я уверен, что беспокойство уже пожирает его заживо. Несмотря на десятилетия вражды между ними, Сэму не нужна магия, чтобы почувствовать боль Адиры, ведь она — его сердце.
Я так долго наблюдал, как он любит ее, но никогда по-настоящему не понимал, каково это, когда что-то настолько важное живет вне тебя. Мне всегда было интересно, зачем он вообще беспокоился, почему он просто не держал свою любовь при себе, когда Адира явно этого не хотела.
Теперь я думаю, что у Сэма никогда не было выбора в этом вопросе. Если он терял контроль над своим сердцем и душой достаточно медленно, чтобы к тому времени, когда он понял, что они исчезли, было уже слишком поздно.
— Мы успеем, Сэм, — заверяет его Тирнан, похлопывая по колену. Мальчик — один из многих обитателей Летума без способностей, но ему не нужна магия, чтобы разделаться с Бродягами. Он моложе нас с Сэмом, его украли из мира Уиллы задолго до того, как я сбежал из Сомнии и уплыл.
Хотя я не знаю подробностей того, что с ним случилось, я могу догадаться об этом по удовольствию, которое он получает от каждой пролитой капли их крови.
Сэм кивает, все еще глядя в окно на светящиеся глубины леса.
— Адира более чем способна защитить себя, — говорит он. Его взгляд перемещается на меня. — Но какой ценой?
У нас с Тирнаном нет ответа на этот вопрос. По крайней мере, обнадеживающего. Поэтому вместо этого я даю ему обещание. — Я разорву Доусона на части, прежде чем у него появится шанс приблизиться к ней.
Сэм бросает на меня благодарный взгляд, но мне не нужна его благодарность. Как Адира — сердце Сэма, так и он — мое. Он, Тирнан, Марина — благодаря им я не отдался смерти и тьме. Они напоминают мне о том, что жертвы и боль всегда будут стоить того.
Когда едкий запах дыма проникает в вагон, непринужденность между нами исчезает.
— Черт, — бормочу я, страх пронзает меня, как коса, когда в поле зрения появляется город на деревьях.
Роща окутана дымом и хаосом. Завеса из мха и лиан, обычно закрывающая город от внешнего мира, объята пламенем, оранжевые и желтые цвета липнут к листве и вспыхивают над пологом. Огонь перебегает с ветки на ветку, пожирая здания и обрушивая веревочные мосты на землю. Обитатели рощ мчатся между деревьями, вытаскивая обгоревшие тела из зданий, тушат пламя, где могут, и убегают, когда не могут.
Колеса едва успевают остановиться, как Сэм выскакивает из вагона в знойный воздух. Жара обрушивается на нас, как кипящая стена, и мы с Тирнаном ныряем за ним. Мое зрение затуманивается, когда я пытаюсь сориентироваться в густом дыму, смаргивая слезы, чтобы определить, откуда исходит атака.
Кажется, что она повсюду.
Бродяги рубят стволы; они мечутся между ветвями и пламенем, сея хаос и царящий ужас везде, где приземляются. Их одежда горит, а тела кровоточат, и все же их жуткий смех эхом разносится по теням, переплетаясь с душераздирающими криками обитателей Рощи.
Ни Адиры, ни Доусона, ни кого-либо из
