улице. Рози осталась одна. Ну, почти одна.
Моррис спрыгнул с подоконника, подошел к ней и потерся о ноги, громко мурча. Она наклонилась, почесала его за ухом.
— Что думаешь, Моррис? — спросила она шепотом. — Он опасен?
Кот зевнул, показав розовый язык, и отвернулся к своей миске. Ответа не последовало.
Для Калеба она сложила на поднос полную миску рагу, отрезала ломоть хлеба, налила кружку травяного отвара, помедлив, добавила маленькую глиняную плошку с медом — просто так. Она всегда добавляла что-то «просто так», когда нервничала. Старая привычка, оставшаяся с тех времён, когда она пыталась задобрить Джеймса вкусным ужином, чтобы он был добрее. Это редко помогало.
Идти по коридору к его двери было трудно. Ноги словно налились свинцом. Каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом. Рози представляла, как дверь распахивается, как он выходит — высокий, сильный, — как его руки тянутся к ней...
Она остановилась. Зажмурилась. Досчитала до десяти, как учила себя в самые трудные дни. «Ты не там, Рози. Ты здесь, в своём доме. Он не Джеймс. Он не делал тебе ничего плохого. Ты справишься».
Стук. Костяшками пальцев по дереву. Три быстрых удара.
— Калеб? — её голос прозвучал тонко, почти жалобно. — Я оставила ужин у двери. Здесь рагу, хлеб, чай. Если захочешь еще — на кухне есть добавка.
Тишина.
Она подождала. Пять ударов сердца. Десять. Пятнадцать.
Никто не ответил. Даже половица не скрипнула.
Рози нахмурилась. В груди шевельнулось что-то помимо страха — беспокойство. Может, он спит? Может, ему плохо? А может, он сбежал через окно в сад, и теперь она осталась одна, как и хотела? Одна — в безопасности, но почему-то от этой мысли внутри что-то сжалось.
Она осторожно поставила поднос на пол у двери. Выпрямилась.
— Я ухожу к себе, — сказала она тише, чем собиралась. — Если что-то понадобится... ты знаешь, где меня найти.
Ответа снова не было.
Рози отступила на шаг, потом еще на один. Развернулась и быстро пошла прочь по коридору. Её шаги ускорялись сами собой, пока она почти не побежала вверх по лестнице. Деревянные ступени жалобно скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в позвоночнике холодной дрожью.
Она влетела в свою спальню, захлопнула дверь. Руки тряслись, когда она поворачивала ключ в замке — старом, тяжелом, с длинным железным языком. Ключ повернулся с глухим лязгом. Мало.
Рози уперлась плечом в тяжелый деревянный сундук, стоящий у стены. Она тащила его, царапая пол, пока он не встал вплотную к двери — массивный, окованный железными полосами. Сдвинуть его снаружи было почти невозможно. Даже для бывшего гладиатора.
Только тогда она выдохнула.
Выдохнула длинно, прерывисто, чувствуя, как отпускает стальная пружина внутри. Колени подогнулись, и Рози опустилась прямо на пол, привалившись спиной к сундуку. Закрыла глаза. Сердце всё еще колотилось, но уже не так бешено.
Она сделала это. Привела чужого мужчину в свой дом. Осталась с ним наедине. И теперь баррикадирует дверь сундуком, как будто это может её защитить.
«Глупая, — сказала она себе. — Какая же ты глупая. Ты знаешь, что он сделал с той матроной, которая попыталась его коснуться. Ты знаешь, сколько он убил на арене. И ты привела его в свой дом. Добровольно. И при этом ты не можешь забыть, как он выглядел с мокрыми волосами. Как вода стекала по его груди. Как ты хотела...»
Она оборвала эту мысль, не дав ей оформиться. Нет. Она не хотела. Она не могла хотеть. Она боялась мужчин. Всех мужчин. И Калеба в особенности — потому что он был самым опасным из всех, кого она встречала.
Но почему-то, когда она думала о его глазах — светлых, внимательных, — страх смешивался с чем-то еще. С чем-то, чему Рози боялась дать имя.
Просидев так несколько минут, она заставила себя подняться. Стянула платье через голову, надела ночную рубаху — простую, льняную, пахнущую сушеной ромашкой. Забралась под одеяло, натянула его до самого подбородка.
В комнате было тихо. Только ветер за окном шевелил ветки жасмина, и тени от них плясали на потолке.
Рози лежала, глядя в темноту, и прислушивалась. К дому. К ночи. К звукам снизу.
Рози повернулась на бок, поджала колени к груди и зажмурилась.
Может быть, именно поэтому она его и купила. Не из жалости. Не из глупости. А потому что увидела в нём то, что хотела бы видеть в себе. Силу сказать «нет». Готовность сломать руку тому, кто попытается взять без спроса.
Сон пришел не скоро. А когда пришел, был тревожным, рваным, полным смутных образов — светлых глаз, серебряных шрамов, арены, залитой кровью, и Джеймса, который стоял в дверях спальни и улыбался своей пьяной, жуткой улыбкой. Но в этом сне, когда Джеймс шагнул к ней, между ними вдруг возник Калеб. И Джеймс отступил.
Рози проснулась в холодном поту, с колотящимся сердцем. За окном еще было темно. Она села в кровати, обхватив колени руками, и долго смотрела в темноту.
Внизу было тихо.
Он не пришел. Не попытался войти. Не сломал дверь, хотя, наверное, мог бы. Просто остался в своей комнате и не сделал ничего плохого.
Рози медленно выдохнула и легла обратно. На этот раз сон пришел быстрее. И в нём не было Джеймса.
Пусть привыкает. (Калеб)
Внизу, в своей комнате, Калеб сидел на кровати и смотрел на закрытую дверь. Острый эльфийский слух слышал всё. Её шаги. Её стук. Её быстрое, испуганное дыхание за дверью. Он слышал, как она позвала его по имени — тонко. И не ответил.
Не потому, что не хотел. А потому, что слышал этот страх раньше. Узнавал его. Так дрожат женщины, которых били. Которых брали силой. Которые разучились доверять.
Он не знал её истории. Но он знал этот звук.
И поэтому, когда она постучала, он остался сидеть на кровати, сжимая кулаки. Потому что, если бы он открыл дверь, если бы она увидела его в темноте — высокого, с этими шрамами, с этими руками, которые убили стольких, — её страх стал бы только сильнее.
Пусть привыкает. Пусть сначала привыкнет к мысли, что он здесь и не причинит ей вреда.
Он поднялся, бесшумно подошел к двери и приоткрыл её. В коридоре было темно и пусто. У порога стоял поднос с едой — от него пахло травами, овощами, домом. И мёдом. Она оставила мёд.
Калеб взял поднос и закрыл дверь.
Он ел медленно, чувствуя вкус каждого кусочка. И думал о ней. О женщине,
