и поцелуем.
Это могли быть все способы, которыми он давил на стены, которые она возвела вокруг себя, но с нежностью, никогда до точки неуважения. Также был факт, что он находил столько частей ее удивительными, которые другие считали обременительными.
По всем этим причинам и невысказанным моментам между ними Астерия обнаружила, что доверяет Уэллсу, и это осознание говорило ее сердцу о многом.
— Да, — прошептала она, и он обрушил свои губы на ее.
Этот поцелуй отличался от других.
Он был глубже, пропитан жаром, который выкрал воздух из ее легких и оставил ее мысли в беспорядке. Он не был мягким или неуверенным, он был заряженным, захватывающим, каждое прикосновение его губ зажигало искры по ее коже. Ее сознание было тяжелым от нужды, кружилось под его тяжестью.
Он пожирал ее, его рот накрывал ее с яростным намерением, его язык скользил по ее нижней губе медленным, властным движением, выманивая тихий, прерывистый стон. Она извивалась под ним, ее ядро пульсировало, пока его твердый член терся о нее сквозь одежду.
Ее дыхание перехватило, когда она двигалась против него, и то, как он отреагировал — низкий рык, вибрирующий в его груди — лишь углубило поток, бегущий по ней.
К ее удивлению, Уэллс оторвал губы от ее и прижал лоб к ее. Самая прекрасная улыбка прорвалась сквозь его хриплый смешок.
— Я спрашиваю в последний раз. Ты доверяешь мне?
— Да, — сказала она без колебаний, дергая за его тунику.
— Твое доверие в безопасности со мной. — Рука Уэллса скользнула вверх по середине ее тела. — Обещаю тебе.
Астерия кивнула, сглатывая ком в горле, пока ее большой палец скользил по его челюсти.
— А теперь, — он дернул за шнурок впереди ее платья, его движения были томными, — прежде чем мы начнем, что ты должна знать обо мне: я терпеливый человек, Блю.
Блядь.
Астерия не была уверена, почему это заявление растаяло ее в постели. Она сжала бедра вместе для трения, потому что она не была терпеливой.
— Есть много мест на твоем теле, к которым я могу прикоснуться, поцеловать или лизнуть, и ты будешь умолять об оргазме, — объяснил Уэллс, его тон и слова вызвали огненный румянец на ее щеках. Он дернул за ворот ее платья, спустив его с плеча и вниз, обнажая грудь. Прохладный воздух покрыл мурашками ее сосок. — Есть некоторые известные места, например, губы, шея и уши, всем из которых я уже уделил внимание. — Он провел кончиками пальцев вниз по ее груди к вершине, описывая круг. — Есть даже более известные, которые включают вот эти.
Он зажал ее сосок между пальцами, боль смешалась с удовольствием, боль между ее ногами углубилась. Ее руки сжали его руки по бокам, умоляя о большем. Его рука схватила ее запястье, медленно притягивая его к своим губам.
— Есть запястье. — Он нежно провел зубами по слабо светящейся вене. — Ладонь. — Он поместил нежный поцелуй в середину ее ладони. — Кончики пальцев. — Он лизнул подушечку ее указательного пальца.
Астерия застонала, потому что то, что он делал, заставляло каждый нерв — каждую клетку — оживать в ее теле. Будто он пробудил что-то, глубоко похороненное в ней, и теперь каждая ее часть пела в ответ.
— Так много мест, — он кропотливо подобрал ее платье, пока ткань не собралась у ее бедра, прохладный воздух вырвал у нее из губ вздох, — которые продолжат выжимать этот звук из тебя.
Каким-то образом спираль внутри закрутилась туже, когда он глянул вниз, наблюдая, как его рука скользит от внутренней стороны ее колена вверх по внутренней поверхности бедра. Астерия задыхалась от предвкушения, руки дрожали, когда вернулись к его каштановым прядям, вплетаясь в кудри, чтобы удержаться.
Ей было все равно, войдет ли он в нее, лишь бы он даровал ей освобождение от безумной нужды внутри нее.
Его пальцы выжгли круг ниже ее пупка, дразня.
— Самая чувствительная часть — это та прелестная киска, которую ты так мило обнажила для меня.
Уэллс просунул руку в ее нижнее белье, проведя пальцами по ней. Он простонал, почувствовав собравшуюся там влагу, и опустил лоб на ее, звук прогрохотал о ее грудь. Он приложил давление, двигая пальцами обратно к ее клитору, водя медленными, методичными кругами. Она дернула за его волосы, когда ослепительный экстаз накрыл ее, кончики пальцев закололись, пока звездный огонь отвечал на ее растущее возбуждение.
Она больше не могла этого выносить.
Астерия притянула его губы к своим, отчаянно побуждая продолжать. Она никогда не чувствовала так много от так мало, и она чувствовала себя жадной, желая еще больше.
Его язык ворвался в ее рот, пока его пальцы продолжали кружить ее клитор, изредка скользя по ее влаге, но все еще не погружаясь внутрь, что лишь доводило ее томление до фрустрации, вырывающей у нее скулеж. Ее неистовое желание уносило мысли в места, где она давно не бывала.
Она хотела чувствовать, как он входит в нее, растягивая ее пальцами, своим членом — чем угодно.
Она хотела прикоснуться к нему, увидеть, как он отреагирует на ее руку, обхватившую его, ее рот, даже если она никогда не делала этого прежде.
Она обнаружила, что просто хочет, и все же этого слова было недостаточно. Его слова с раннего звучали в ее голове.
У меня есть список причин, почему ты мне нужна.
Было ли это тем, что она испытывала? Был ли он нуждой? Чем-то, без чего она не была уверена, что сможет прожить еще мгновение?
Уэллс передвинул свои губы по ее щекам и вниз по линии челюсти, прежде чем зажать ее ухо между зубами.
— Помнишь, что я сказал, Блю?
Она откинула голову назад, безмолвно умоляя его войти в нее, чтобы эти искусные пальцы погрузились в ее пылающий жар. Он лишь провел зубами по пульсу на ее шее, когда ущипнул ее клитор.
Оргазм пронзил ее, ее тело содрогнулось, когда волны удовольствия отправили ее сознание в штопор, прерывистые стоны сорвались с ее губ. Уэллс простонал ей в ухо, когда она сжала хватку на его волосах, продолжая вытягивать ее удовольствие.
Когда последние отголоски утихли и ее стоны вернулись к обычному дыханию, она открыла глаза тяжелыми веками. Уэллс смотрел на нее сверху, темно-синее кольцо вокруг его глаз было ярче обычного. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, медленно убирая руки из-под ее одежды.
Когда он откатился и поднялся с кровати, она подумала, что он снимет часть одежды, которая предоставит ей вид, который она только представляла в фантазиях, о которых они говорили
