— Маш, нам надо поговорить.
— Уйди.
Сажусь на край кровати. Она отодвигается, сжимается.
— Ты не разговариваешь со мной две недели. Не ешь. Учителя звонят — говорят, что ты смотришь в окно весь урок.
— Мне все равно.
— А мне — нет.
Она резко поворачивается. Глаза сухие, злые. Взрослые. Так девятилетние не смотрят.
— Тебе на всех все равно! Ты прогнал Женю!
— Ты не понимаешь...
— Понимаю! — Садится, кулаки сжаты. — Женя тебя любила! А ты ее выгнал. Ты всех выгоняешь!
— Женя…
— Врешь! Ты всегда врешь! — Голос срывается на крик. — Женя сказала, что виновата она, но я знаю — это ты! Ты все портишь!
Слезы наконец прорываются.
— Ненавижу тебя! Хочу к Жене! Хочу к ма… К маме…
Захлебывается. Трясется. Я тянусь обнять — она бьет меня кулаками в грудь. Слабо, по-детски. Каждый удар — как нож в мое сердце.
Потом вдруг обмякает. Падает мне в руки. Плачет — надрывно, как не плакала со смерти матери.
Держу. Глажу по спине. Молчу.
Когда затихает — шепчу в волосы:
— Прости меня.
Она не отвечает. Но и не отталкивает.
Укладываю ее спящую через минут тридцать и выхожу. На кухне достаю телефон. Нахожу контакт «Женя».
Набираю сообщение. Стираю. Набираю. Стираю.
«Прости»? «Вернись»? «Я идиот»?
Так продолжаться не может. Кто-то должен сделать первый шаг. Кажется, это должен быть я.
23 глава
Женя
Первое собеседование — через три дня после того вечера.
Сижу в светлой гостиной, на мягком диване. Напротив — молодая пара. Он — программист, она — юрист. Девочка четырех лет с косичками выглядывает из-за маминой спины и улыбается мне. Почему-то дети меня очень любят.
— У вас прекрасные рекомендации, — говорит женщина, листая мои документы. — Образование, опыт… Нам все подходит. Когда можете начать?
— Завтра.
Они переглядываются. Улыбаются. Жмут мне руку.
Я выхожу на улицу и понимаю, что ничего не чувствую. Ни радости. Ни облегчения. Пустота…
Потом был первый рабочий день…
Леночка — так зовут девочку — показывает мне свою комнату. Розовые стены, единороги, куклы на полках. Она болтает без умолку, хватает меня за руку, тащит к игрушкам.
— А это моя любимая! Смотри! Ее зовут Принцесса!
Кукла с золотыми волосами. Голубые глаза. Пышное платье.
У Маши была похожая. Только с рыжими волосами. Она называла ее Женей...
Руки начинают дрожать.
— Поиграем? — Леночка смотрит снизу вверх. Ждет.
— Конечно…
Беру куклу — и роняю. Она падает на пол с глухим стуком. Леночка хихикает.
— Ты смешная!
Поднимаю. Пальцы не слушаются. Будто чужие.
За обедом разливаю суп. Горячий, томатный — растекается по белой скатерти красным пятном. Леночка смотрит испуганно.
— Извини, малыш. Извини. Я сейчас…
Убираю, замываю, меняю скатерть. Руки трясутся. В голове — туман.
Что со мной?
Вечером мама Леночки улыбается — но как-то натянуто.
— Все хорошо, — говорит она. — Первый день, бывает.
Бывает. Да. Бывает. Разве не все нервничают в первый рабочий день?..
На второй день я забываю забрать Леночку из студии танцев, как попросила мама Леночки.
Просто — забываю. Сижу на кухне, смотрю в окно. В голове крутится: «Женя, спускайся! Мы приехали за тобой!»
Звонок телефона выдергивает из оцепенения.
— Женя, вы где?! Леночка ждет уже двадцать минут!
Лечу через весь город. Задыхаюсь. Леночка стоит у входа с преподавательницей — губы дрожат, глаза мокрые.
— Ты забыла меня…
— Прости. Прости, солнышко. Я…
Что я могу сказать? Что думала о другой девочке? О той, которая называла меня «моя Женя»? О той, которая сейчас, наверное, тоже плачет — а я не могу ее обнять?
Вечером меня увольняют. Вежливо, с извинениями, с оплатой за два дня.
И я понимаю родителей, искренне понимаю…
* * *
Потом я устраиваюсь к еще одной семье…
Мальчик. Шесть лет. Тихий, задумчивый. Любит конструкторы и динозавров.
— Вы нам очень понравились, — говорит его мама. — Мишенька обычно к чужим не идет, а с вами сразу нашел общий язык.
Мишенька и правда славный. Сидит рядом, показывает своего тираннозавра.
— У него зубы острые. Как пила. Он всех ест.
— Страшный, — соглашаюсь я.
— Не-а. Он добрый. Просто притворяется.
Почему-то от этих слов хочется плакать.
На третий день в новой семье я случайно разбиваю вазу.
Хрустальную. Старинную. Фамильную, как выясняется. Просто задеваю локтем — и она летит на пол. Разлетается на тысячу осколков. Звон такой, что закладывает уши.
Мишенька выбегает из комнаты.
— Ого! Как в кино!
Стою посреди осколков и не могу пошевелиться. В голове пусто. Гулко. Только звон — все никак не стихает…
Третья семья. Четвертая.
Одна и та же история. Собеседование — отлично. Первые часы — нормально. А потом…
Потом я начинаю путать имена. Называю детей Машей — и сама не замечаю. Они смотрят удивленно, а я не понимаю, что не так.
Потом — замираю посреди игры. Выпадаю из реальности. Ребенок дергает за рукав, а я возвращаюсь не сразу.
Потом — забываю про аллергию. Чуть не даю мальчику печенье с орехами. Мама успевает перехватить. Смотрит так, будто я хотела убить ее ребенка.
Увольняют. Снова. И снова.
Ночью лежу в темноте и не сплю. Смотрю в потолок.
Что со мной происходит?
Я же хорошая няня. Я люблю детей. Я умею...
Умела.
Раньше.
А теперь — не могу. Не могу смотреть на чужих детей и не думать о ней. Не могу слышать детский смех — и не вспоминать ее голос. Не могу обнимать — и не чувствовать пустоту в руках.
Маша.
Моя маленькая Маша.
Не моя.
Никогда не была моей.
Слезы текут сами. Мокнет подушка. Я даже не вытираю — зачем?
* * *
Через месяц мама начинает смотреть встревоженно.
— Женечка, может, к врачу?
— Я в порядке.
Не в порядке. Но к какому врачу? К тому, который скажет: «У вас депрессия, вот таблетки»? Таблетки не вернут Машу. Не сотрут память. Не заставят сердце болеть меньше…
— Ты почти не ешь. Не выходишь из комнаты.
— Я уже ищу работу.
— Женя…
— Мам. Пожалуйста…
Она отступает. Но я вижу, что она очень переживаетня за ме. Слышу, как звонит тете, как шепчет в трубку: «Не знаю, что с ней... Как подменили... Может, влюбилась неудачно?..»
Неудачно. Да уж. Более неудачно сложно придумать…
Объявление нахожу случайно.
Листаю ленту — бездумно, не вникая — и вдруг цепляюсь взглядом.
«Детский сад „Солнышко". Требуется помощник воспитателя. Полдня. Оплата скромная, но стабильная»…
* * *
Заведующая — полная женщина с добрыми глазами и седыми волосами — смотрит на меня поверх очков.
— Опыт работы с группой есть?
— Да, я работала воспитателем, но ушла по состоянию здоровья. Сейчас восстановилась, но не могу в полный день перенагружаться.
— Поняла, — кивает она. — Двадцать детей. Все разные. Все одновременно хотят внимания.
— Я понимаю.
— Зарплата небольшая.
— Я знаю.
Она откладывает мои документы. Смотрит долго, внимательно.
— Деточка, — говорит вдруг мягко, — у тебя что-то случилось?
Сглатываю. Горло сжимается.
— Видно?
— Видно. — Она снимает очки, протирает. — Тридцать лет с детьми работаю. И с их родителями. И с нянями. Научилась видеть. У тебя глаза — как у побитой собаки.
Молчу. Что тут скажешь?
— Ладно, — она вздыхает. — Беру тебя. Испытательный срок — две недели.
— Спасибо, — выдавливаю я. — Спасибо вам.
— Не благодари пока. Еще проклянешь меня через пару дней, у нас они все очень активные…
Она была права.
Первый день — ад.
Двадцать детей от четырех до пяти лет. Двадцать голосов. Двадцать пар рук, которые тянутся, хватают, дергают. Двадцать пар глаз — любопытных, требовательных, веселых, капризных.
