Отец бьет меня ладонью по щеке еще до того, как я успеваю заметить его движение. Одна сторона моего лица адски жжет, но боль меня не беспокоит. Она придает мне сил. Я буду делать то, что мне велят, но это не значит, что я не превращу это в сущий ад для всех причастных.
Энцо быстро встает между нами, жестом приказывая моему отцу отойти. Как всегда, неравнодушный дядя проводит костяшками пальцев по моей скуле, его прикосновение кажется прохладным, несмотря на то, что мои щеки покраснели от ярости.
— Сейчас не время, Эйвери, — бормочет он, в молчаливом предупреждении поднимая брови и глядя на меня сверху вниз.
Энцо так смотрит на меня, что все мои эмоции выплескиваются наружу. Между нами всегда так было. Пока папа работал и горевал в своем кабинете после кончины остальных членов нашей семьи, именно Энцо стал моим родителем.
— В этом-то и проблема, Энцо, — с горечью говорю я, отталкивая его. — Время вышло.
Папа доливает себе виски. Энцо вскидывает руку, показывая, чтобы тот налил и ему. Я закипаю, бросая гневные взгляды на мужчин, только что вынесших мне смертный приговор.
Не успевает Энцо взять из протянутой руки моего отца виски, как я выхватываю его и залпом вливаю себе в глотку. Он обжигает. Мне это нравится. Я роняю стакан к своим ногам, и он безобидно приземляется на толстый ковер, затем повторяю то же самое с полным стаканом моего отца. Ожог еще больше. Еще больше тепла разливается по моим венам, наполняя мои беспокойные конечности. Однако второй стакан я не роняю. А замахиваюсь и изо всех сил бросаю его в окно, едва не задев отца и Энцо. Стакан с виски с грохотом разбивается, осыпая дорогой ковер множеством осколков дорогого хрусталя.
Отец расплывается в улыбке, но за ней скрывается мрачность, леденящее душу обещание того, что должно произойти.
— Вот это моя девочка.
— Твоя девочка для очередного... — я смотрю на свои изящные золотые часики, которые по завещанию оставила мне моя мать. — Шесть часов и тридцать пять минут.
Пора уходить. Я хватаю коробочку от Cartier, поправляю юбку, затем закатываю глаза и, повернувшись в своих туфлях от Louboutin, ухожу.
— Ты всегда будешь моей маленькой девочкой! — кричит он. — Сколько бы тебе ни было лет.
— Ты мог бы меня предупредить, — бросаю я через плечо, направляясь прямиком к тяжелым дверям красного дерева, которые вскоре станут частью моего кабинета в этой роскошной башне лжи.
— Я сделал это ради твоего же блага, — отвечает он, поскольку последнее слово всегда должно оставаться за ним.
Я с такой силой бью ладонью по двери, что у меня пульсирует запястье. Дверь поддается, распахивается, и я вижу человека, изнуряющего присутствия которого старалась избегать последние десять лет, моего приветливого преследователя, который всегда околачивается в офисе моего отца, в отеле, в нашем доме, бросает на меня томные взгляды и при каждом удобном случае вторгается в мое личное пространство.
Я придаю своему лицу каменное выражение, в груди гейзером клокочет новая волна гнева, готовая вырваться и спалить всех вокруг.
Джошуа. Он топчется возле лифта. Отлично. Он, видимо, все подслушал. Всю эту обличительную речь о том, что ему нужны только мои деньги.
Я хочу к маме. Мне не хватает моей сестры. Прямо сейчас, в этот момент, я чертовски ненавижу Аделину и то, что она бросила меня на произвол судьбы. Мой заветный билет на свободный выезд из Вероны. Сегодняшний вечер должен был стать ее вечером, блудной дочери Капулетти, первой жемчужины в семейной короне; но, скорее всего, она увидела в серо-голубых глазах Джошуа Грейсона ту же непритязательную судьбу, что сейчас маячит у меня перед носом, и решила, что смерть куда лучше жизни, прожитой исключительно для других.
— Я так понимаю, ты все слышал? — спрашиваю я Джошуа. К черту сантименты.
Он улыбается.
— Кое-что.
Я швыряю в него коробкой от Cartier.
— Полагаю, это твоё.
— Всего на шесть часов и тридцать пять минут, — ухмыляется Джошуа Грейсон, отзываясь на мои слова. Затем смотрит на свои часы. — Уже на шесть часов и тридцать четыре минуты.
— Думаю, время не летит так быстро, когда тебе хреново, — парирую я. — Ты знал обо всем этом?
— Если ты говоришь об эмбрионах, то да. Я в курсе с момента твоей операции.
Я усмехаюсь.
— Невероятно.
— Эйвери...
— Я была ребенком, — перебиваю его я. — Ребенком, который только что потерял свою сестру, а незадолго до этого — мать и младшего брата.
— Именно, — спокойно отвечает Джошуа. — После такой утраты твой отец и Энцо беспокоились о продолжении семейной линии. Не забывай, что я не принимал участия в решении этого вопроса. Мне сообщили то же, что только что сказали тебе.
Я моргаю, начинает действовать алкоголь, и на секунду у меня кружится голова. Я жду, что Джошуа прервет молчание, но он этого не делает. Неловкое молчание — его конёк.
— Понимаю, — наконец нарушает тишину Джошуа, смахивая с моего плеча воображаемую пылинку. — Этот брак — мой выбор. А не твой.
«У меня нет выбора».
— Я не собираюсь упрощать тебе задачу, — обещаю я, отстраняясь от него.
— Эйвери, я знаю тебя всю твою жизнь, — говорит Джошуа, нежно улыбаясь, отчего у меня по спине пробегают мурашки. — Ты никогда ничего не упрощаешь.
— Эмм, — сдавленно произношу я. — Мне нужно идти.
— Куда?
В вечное плавание. В глубине души мне хочется утопиться, как это сделала моя сестра, просто ему назло.
— А что? — медленно отвечаю я. — Хочешь пойти со мной?
— Я всегда хочу, когда ты не против.
Он реально только что это сказал? Джош ухмыляется. Конечно, он только что это сказал.
— Я собираюсь в фамильный склеп, — уточняю я. — Все еще хочешь пойти со мной?
Его ухмылка исчезает.
— Так я и думала, — продолжаю я. — Хочу исповедаться, а затем отдать дань уважения моей сестре. Помнишь ее?
— Ты часто ходишь на исповедь, — говорит Джошуа, уклоняясь от моей издёвки.
Я делаю движение, чтобы уйти, но он хватает меня за локоть. Я смотрю на его руку, словно на грязного таракана, затем заглядываю ему в глаза.
— Возможно, мне есть в чем каяться, — спокойно говорю я.
— Когда мы поженимся, тебе не придется навещать своего дружка на старом грязном кладбище, — говорит он, крепче сжав мою руку. — Черт возьми, как только ты переедешь в мой дом, я построю вам обоим по крылу. Тебе же нужно будет с кем-то проводить все эти одинокие ночи, пока я буду здесь работать.
— Как великодушно с твоей стороны, — говорю я. — Убедись, что это далеко-далеко от того места, где ты будешь трахать свою любовницу.
Он запрокидывает голову и смеется, а затем, внезапно притянув меня к себе, шепчет мне на ухо:
— Эйвери, есть только одна женщина, которую я буду трахать. Моя жена.
Я с силой отталкиваю Джошуа, наконец-то освободившись от его хватки.
— Не прикасайся ко мне больше, — предупреждаю его я, отступая. — Я еще не твоя, Джошуа.
— С Днем рождения! — кричит он мне вслед, когда я удаляюсь в коридор. — В следующем году я устрою настоящий праздник. Может, мы проведем свадебную церемонию в твой двадцать шестой день рождения. Черт, возможно, к тому времени ты уже будешь беременна моим ребенком. Подожди, извини. Нашим ребенком!
Ему повезло, что, говоря это, он не находился на расстоянии удара.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ЭЙВЕРИ
Мой водитель отвозит меня домой, петляя по городским пробкам до Вероны, после чего нам приходится миновать два контрольно-пропускных пункта, чтобы попасть в закрытую часть охраняемого жилого комплекса, где все миллиардеры паркуют свои вертолеты и держат жен-супермоделей.
Я несусь по мраморным полам через холл, взбегаю по широкой парадной лестнице из красного дерева, перепрыгивая через две ступеньки. В своей спальне я как можно быстрее раздеваюсь, меня душит мой наряд. Я швыряю свою одежду в угол и клянусь сжечь ее после того, как ко мне прикоснулся Джошуа. Я стою посреди гардеробной в одном нижнем белье, уперев руки в бока, и просматриваю стеллажи с одеждой в поисках подходящего туалета для исповеди.
