— Где ты была? — раздается из ванной, примыкающей к другому концу гардеробной.
Я не утруждаю себя тем, чтобы прикрыться. В бикини вид намного откровеннее.
— На улице, — отвечаю я, не глядя на своего кузена, который неторопливо направляется к разделяющему наши спальни шкафу.
— В этом? — спрашивает Нейтан, прислонившись к дверному косяку и покуривая косяк. На нем черная рубашка и джинсы. — Я знаю, что ты до сегодняшней ночи не получишь доступ к своему трастовому фонду, но неужели у тебя и впрямь так туго с деньгами, что ты цепляешь мужиков во вторник днем?
Я прожигаю его взглядом.
— А тебе и впрямь настолько надоело работать в нашей семейной компании, что ты обкуриваешься во вторник днем?
Я делаю три шага к нему, выхватываю из его пальцев косяк и глубоко затягиваюсь. Дым проникает в мои легкие, и я задерживаю его там, как можно дольше, а потом выдыхаю. Я вкладываю косяк обратно в руку Нейтана и гляжу в глаза, которые так похожи на мои. У нас обоих глаза не карие, не золотистые и не ореховые, а сразу всех трех оттенков. Мы с Нейтаном так похожи, что могли бы быть родными братом и сестрой или двоюродными (кем мы собственно и считаемся), но это не так. Нейтан приемный ребенок. Он самый старший Капулетти в нашем поколении, на два года старше меня, но если в тебе, в отличие от всех нас, не течет кровь Капулетти, ты не взойдешь на трон и не будешь отдавать приказы.
— От тебя воняет, как от винного магазина, — говорит Нейтан. — Неудачный день?
Я выбираю ярко-красное платье от Тома Форда и, прижав его к телу, отбрасываю в сторону. Мне нужно черное. Сегодня день траура и утраты, а не света и праздника. Я смотрю на свои ярко-красные ногти, досадуя из-за того, что сегодня не додумалась покрасить их в глянцево-черный цвет.
— Неудачный день, — соглашаюсь я и, сняв с вешалки черное платье трапециевидной формы, натягиваю его через голову.
Я стою в центре гардеробной перед зеркалом высотой во всю стену и стягиваю платье на бедра.
Нейтан оказывается у меня за спиной прежде, чем я успеваю его об этом попросить. Зажав зубами косяк, он убирает с моей спины длинные темные локоны и перекидывает их мне через плечо, чтобы добраться до молнии. Поймав в зеркале мой взгляд, Нейтан вопросительно поднимает брови. Я киваю, и он застегивает молнию у меня на платье.
— Ты выглядишь так, словно собираешься на похороны, — замечает Нейтан. — Ты собираешься на похороны?
Я приглаживаю волосы и направляюсь в ванную в поисках черной подводки для глаз.
— Вроде того, — отвечаю я, отыскав карандаш и поднося его к лицу. — Ты знал, что, когда мне было шестнадцать, наши отцы взяли у меня яйцеклетки и понаделали из них эмбрионов?
Нейтан открывает рот от удивления, и косяк падает на землю.
— Что?
— Спермой Джошуа Грейсона, — наклонившись, добавляю я и, подобрав косяк, передаю ему.
Нейтан сжимает руки в кулаки.
— Я, сука, их прикончу, — негодует он.
— Давай прикончим их потом, — быстро говорю я, не желая, чтобы Нейтан слишком увлекся своими фантазиями о мести. — Я должна пойти и порвать с Уиллом.
Нейтан трет ладонью подбородок, явно обеспокоенный моими новостями.
— Кажется, я переборщил с травой, — говорит он, переводя взгляд с косяка на меня. — Ты несешь какую-то хрень.
Я громко вздыхаю, забираю у него косяк и с решительным видом снова зажимаю его в губах. Может, Нейтан и слишком укурен, но я-то как раз наоборот. Пора расставить все точки над i.
— На похороны никто так не штукатурится, — говорит Нейтан, глядя, как я рисую черным карандашом под глазами так, словно собираюсь играть Клеопатру в школьном спектакле. — Даже шлюхи.
Я открываю рот, чтобы поправить его, но останавливаюсь. Он прав. Может, я и занимаю невероятно высокое положение в обществе, но, в конечном итоге, мой папочка-сутенер только что продал меня Джошуа Грейсону.
— Эта шлюха штукатурится, — бормочу я и, бросив карандаш для глаз на полочку в ванной, возвращаю ему косяк.
— Не приходи на мой День рождения обкуренным, — предупреждаю я Нейтана, тыча пальцем ему в лицо, чтобы до него дошло. — Мне пора идти.
Я подхожу, чтобы поцеловать его в щеку, но он меня останавливает.
— Ты серьезно? Они действительно так с тобой поступили?
Я киваю.
— Судя по всему. С другой стороны, у меня все еще отлично функционирующий аппендикс.
Почему я не расстроена? Почему не бросаюсь на кровать, брыкаясь и крича, не прижимаю к себе одеяло и не плачу, пока из глаз не хлынет кровь?
— Эйвери, — медленно произносит Нейтан. — Прости. Я не знал.
— Не извиняйся, — отвечаю я, на мгновение сжав его руку. — Ты ничего не сделал.
— Я бы сделал что-нибудь, если бы знал, — говорит он.
Я киваю, грустно улыбаясь.
— Знаю.
Нейтан хмурится.
— Значит, ты будешь с ним жить?
Я пожимаю плечами.
— Нет. Да. Не знаю. Что я буду без тебя делать?
Мой взгляд задерживается на двери в другом конце гардеробной. Я плохо сплю, да и вообще никогда хорошо не спала, поэтому, когда рядом Нейтан, я обычно бесцеремонно бужу его, запрыгнув к нему в кровать. Он лежит на своей стороне, а я на своей, но, слыша его ровное дыхание, я больше не вижу худшие из своих кошмаров.
А теперь я буду спать с незнакомым мужчиной, с которым никогда не оставалась наедине.
Нейтан нарушает молчание.
— Я буду рядом, Эйвс, как всегда. Мы против всего мира, помнишь?
Я киваю, внезапно почувствовав себя очень маленькой, и обреченно опускаю плечи. Я знала, что мне придется расстаться с Уиллом. Но не понимала, что отказываюсь от единственного человека, который все эти годы после смерти Аделины помогал мне оставаться в здравом уме.
— Ты мой самый лучший на свете друг, — тихо говорю я. — Ты все, что у меня есть.
Говоря это, я похожа на маленькую девочку. Нейтан улыбается, но за этой улыбкой скрывается душевное волнение, подавленность, похожая на горе. Он не отвечает. Нейтан просто выглядит печальным. «Если бы печаль была огнем», — обреченно думаю я. – «Наше горе спалило бы дотла весь этот дом вместе с соседним, который раньше принадлежал такой же семье, как наша».
У меня сжимает легкие от пронзительного ощущения надвигающейся гибели, пока мой водитель везет меня все ближе и ближе к центру города мертвых; к старым сельскохозяйственным угодьям на окраине, где раньше под слоем земли росли овощи, а не разлагались трупы.
Кладбище Святого Креста, наверное, самое большое и величественное из семи кладбищ, разбросанных по всей Колме, — место, где покоятся полтора миллиона умерших людей, которые в то или иное время жили, работали и любили в Сан-Франциско. Там же похоронены мои мать и сестра, их тела надежно укрыты в семейном склепе Капулетти. Я навещаю их каждую неделю. Мой отец терпеть не может, когда я сюда прихожу, а я, пожалуй, прихожу сюда еще чаще, чтобы ему досадить. (Колма — небольшой городок неподалеку от Сан-Франциско в народе называют "городом мертвых", "городом тишины" или "городом душ". Город, в котором количество мертвых намного превышает число живых, находится 17 кладбищ — Прим. пер.)
Водитель высаживает меня у входа в величественную часовню, расположенную на территории кладбища Святого креста. Когда я вхожу через большие деревянные двери, до меня доносятся звуки детского хора. Они, должно быть, репетируют. Сегодня учебный день — откуда тут эти дети? Поблизости нет ни одной школы. Мертвым не нужно учиться читать. Я на какое-то время замираю, прислушиваясь к доносящимся до меня пронзительным голосам. Звук довольно красивый и в то же время всецело завораживающий.
Немного жутковато идти по длинному проходу между церковными скамьями, когда все пространство вокруг наполняют детские голоса. Они похожи на ангелов. И всё, о чем я могу думать, это смерть. Смерть свободы. Смерть надежды.
