— водил вверх-вниз, собирая её влагу, дразня.
— Попроси, — сказал он.
— Пожалуйста.
— Не так.
— Пожалуйста, Ян. Войди в меня.
— Ещё.
— Войди в меня, я хочу тебя, я хочу чувствовать тебя внутри, я хочу, чтобы ты заполнил меня, я хочу, чтобы ты был во мне, нежно, медленно, как будто мы делаем нашего ребёнка.
Он вошёл. Медленно. На сантиметр. Остановился. Вышел. Вошёл снова — глубже. Тина застонала.
— Не мучай меня, — прошептала она.
— Я не мучаю. Я наслаждаюсь.
Он вошёл до конца. Тина вздохнула — от того, как наполнило, от того, как тепло разлилось по телу. Он замер, давая ей привыкнуть. Она чувствовала каждый миллиметр, каждый удар его пульса внутри себя.
— Двигайся, — попросила она.
— Не торопись.
— Я не могу ждать.
— Можешь. Ты будешь ждать столько, сколько я скажу.
Он начал двигаться — медленно, плавно, выходя почти полностью и снова погружаясь. Тина сходила с ума от этой медленности. Но не хотела быстрее. Хотела, чтобы это длилось вечно.
— Смотри на меня, — сказал он.
Она открыла глаза. Он нависал над ней — красивый, сильный, её. В его глазах была не только страсть — была благодарность. И любовь. И что-то новое — нежность отца к матери своего ребёнка.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я знаю.
— А ты?
— Я тоже. Больше, чем вчера. Меньше, чем завтра.
Она заплакала. Не от боли — от счастья. Он поцеловал её слёзы — одну щеку, вторую, губы.
— Не плачь, — сказал он.
— Я не могу.
— Можешь.
Он двигался медленно, ритмично, глубоко. Тина закрыла глаза, отдалась движениям, потерялась в них. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его руки на своих бёдрах, его член внутри себя. Она была наполнена. Полностью. Без остатка.
Она кончила в третий раз — тихо, без крика, просто отдавшись волне, которая подхватила её и понесла. Он кончил следом, не выходя, прижимая её к кровати всем телом.
Они лежали, обнявшись, тяжело дышали. Тина чувствовала его вес — горячий, тяжёлый, настоящий.
— Ты меня раздавишь, — сказала она.
— Не раздавлю. Ты сильная.
— Я слабая.
— Слабые не выдерживают такого. А ты выдержала.
Он перекатился на спину, убрал её на плечо. Тина прижалась к нему, обняла за талию.
— Ян.
— Мм?
— Спасибо.
— За что?
— За ребёнка. За любовь. За то, что ты есть.
— Я всегда есть.
— Ты не уйдёшь?
— Никогда.
Тина закрыла глаза.
В комнате было тихо. Только их дыхание. Только треск догорающих свечей. Только его сердце, которое билось ровно и спокойно.
Она знала: скоро будет ребёнок. Новая жизнь. Новое счастье.
Но сегодня — сегодня был их день. Их любовь. Их чудо.
Глава 69. Тина — прошлое. Как она танцевала для него
Это случилось за две недели до того, как Ян выгнал её. За две недели до того, как всё рухнуло. За две недели до того, как она потеряла его в первый раз.
Тина хотела удивить Яна.
Не деньгами, не подарком, не словами — она не умела говорить красиво, как он. Она умела только чувствовать. И танцевать.
Она долго думала, что выбрать. Музыку, платье, движения. Чтобы было красиво, но не пошло. Чтобы чувственно, но не грязно. Чтобы он запомнил. Навсегда.
Она выбрала платье — длинное, чёрное, с разрезом до бедра. То самое, в котором она впервые пришла к нему в ресторан. Шёлк, кружево, тонкие бретели. Волосы распустила — тёмные, длинные, они падали на плечи как вода. Туфли — на высокой шпильке, чтобы ноги казались длиннее. Макияж — лёгкий, почти незаметный, только губы накрасила красным.
Она ждала его в гостиной. Выключила большой свет, оставила только торшер в углу и свечи на столике. Комната стала полутемной, таинственной, почти волшебной.
Ян вернулся поздно. Уставший, с папкой бумаг в руке, с телефоном у уха. Он что-то говорил партнёрам, кивал, хмурился. Увидел её — замер.
— Тина? — спросил он в трубку. — Я перезвоню.
Он положил телефон, поставил папку на столик.
— Что это? — спросил он.
— Сюрприз.
— Какой?
— Садись.
Он сел в кресло. Не спросил «зачем», не улыбнулся, не удивился. Просто сел и смотрел. Ждал.
Тина включила музыку.
Медленная, тягучая, с виолончелью и роялем. Та, под которую она танцевала одна, когда его не было. Та, которая заставляла её плакать от красоты.
Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Начала танцевать.
Сначала медленно, почти неподвижно. Стояла, раскачивалась в такт музыке, проводила руками по своим плечам, по шее, по волосам. Потом сделала шаг, второй, третий. Платье струилось, разрез открывал ногу — длинную, стройную, загорелую.
Ян смотрел. Не двигался. Не дышал.
Тина танцевала для него. Только для него. Она забыла про клиентов, про Зинаиду, про Арно, про мать. Забыла про страх, про стыд, про боль. Осталась только она. И он. И музыка.
Она подошла ближе. Остановилась в шаге от него. Провела рукой по его плечу, по шее, по щеке.
— Не двигайся, — прошептала она.
Он не двигался.
Она повернулась к нему спиной, медленно покачивая бёдрами. Сняла волосы с плеч, открыла шею. Потом снова повернулась лицом. Посмотрела в его глаза.
Они были тёмными. Не серыми — почти чёрными. В них горело что-то, чего она не видела раньше. Голод. Желание. Любовь.
Она расстегнула бретельку платья. Левую. Правую. Ткань поползла вниз, открывая грудь. Медленно, очень медленно. Платье упало к ногам. Тина осталась в одном кружевном белье — чёрном, тонком, почти прозрачном.
Ян не шевелился. Смотрел.
Она расстегнула бюстгальтер. Опустила бретельки. Ткань упала на пол. Тина осталась в одних трусах — маленьких, кружевных, едва прикрывающих.
Она подошла к нему. Села на колени. Посмотрела снизу вверх.
— Ты красивая, — сказал он.
— Танцуй дальше.
Она встала. Отошла на шаг. Продолжала танцевать — медленно, плавно, как вода. Трусы упали последними. Тина стояла перед ним голая. Не дрожала. Не прикрывалась. Просто смотрела на него.
— Иди ко мне, — сказал он.
— Не торопись.
— Я не могу ждать.
— Можешь.
Он встал. Подошёл к ней. Обнял, прижал к себе, поцеловал. Глубоко, жадно, как будто боялся, что она исчезнет.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я знаю.
— Скажи, что ты тоже.
— Я люблю тебя, Тина.
Она заплакала. Не от боли — от счастья.
— Не плачь, — сказал он.
— Я не могу.
— Можешь.
Он взял её на руки, отнёс в спальню. Уложил на кровать, лёг рядом. Целовал её — долго, медленно, нежно. Губы, шею, ключицы, грудь. Каждый сантиметр её тела.
— Ты моя, — сказал он.
— Твоя.
— Ты никуда не уйдёшь?
— Никуда.
Он вошёл
