и написал лучшую из своих картин.
Кам распахивает одеяло и закутывает меня в его тепло. Мы молча смотрим на озеро. Потом она говорит:
– Я не хочу, чтобы ты уезжал в Торонто.
Она произносит это с сокрушенной гримаской, как будто боится меня обидеть. А между тем это все, что мне нужно было услышать. Я хочу остаться рядом с ней на всю жизнь.
С лукавой улыбкой я шепчу ей на ухо:
– На хер Торонто.
Она смеется и еще теснее прижимается ко мне. Я целую ее волосы. И чувствую себя невероятно, восхитительно живым.
Кам
Прижавшись к Максу, я чувствую себя такой легкой, что мне кажется, будто я парю над озером вместе с клочьями тумана. Я не так наивна и догадываюсь, что скоро весомые вещи потянут меня на грешную землю: нам придется вернуться к нашей жизни, к быту, после этого пузыря нежности вдали от всего. Новые бури будут раскачивать нас и ослабят. Я еще не знаю, что произойдет, когда мы вернемся в Монреаль, но, по крайней мере, мы переживем это вместе, Макс и я. Макс пришел как раз вовремя, когда я стояла на краю пропасти, чтобы удержать меня за руку. Мы всегда тянули, доходили до грани, прежде чем поговорить, ждали, когда не останется иного выбора. Надо было, чтобы дискомфорт стало невозможно игнорировать, только тогда мы осмелились нарушить молчание, посмотреть в лицо нашим страхам. И поняли, что иначе рискуем все потерять.
У меня тепло на сердце от мысли, что это Макс привел нас сюда. Мой любимый, который так долго шел ко мне. Я так горжусь им, больше, чем когда-либо раньше, а я часто им гордилась.
Например, был особый случай на похоронах моего отца. Я приготовила текст, который должна была прочесть перед всеми. Само собой разумелось, что это сделаю я: Софи неразговорчива, и потом, это я в нашей семье влюблена в слова.
Верный себе, отец указал в своем завещании, что не хочет пышной церемонии и торжественных речей. Его прах похоронили рядом с прахом мамы, женщины, которую он так любил. Я помню слепящее солнце, от которого болели глаза, сухие, после того как я выплакала все слезы за целую неделю. Мои губы растрескались, я как будто вся высохла изнутри. Нас было человек двадцать: Софи, Макс, я, мои дяди и тети, друзья Дени по рыбалке. Перед тем как Гастон опустил урну в могилу, я достала из кармана измятую бумажку. Открыла рот, но слова застряли в горле. Я не могла издать ни звука и заплакала, как от горя, так и от отчаяния при мысли, что отец уходит, а у меня нет сил с ним проститься. Макс осторожно взял бумажку из моих пальцев. Обняв меня одной рукой за плечи, он начал читать взволнованно, но твердо.
«Папа, ты научил меня всему. Это не преувеличение, а правда. Ты научил меня быть хорошим человеком. Слушать других, проявлять сочувствие, принимать жизнь такой, какая она есть, не давая себя ей в обиду. Ты научил меня окружать себя друзьями, открываться людям и охотно принимать подарки от жизни. Доверять ей. Ты научил меня, что счастье – это выбор, который мы делаем каждый день. Что слезы – тоже часть процесса. Что ничего не вырастет без воды и без любви. Что терпение всегда даст свои плоды, как при ловле радужной форели.
Папа, ты был мудрее, чем я стану когда-либо. Ты бы не согласился со мной, но раз уж тебя больше нет, пусть хотя бы на этот счет за мной останется последнее слово.
Папа, ты научил меня всему, кроме одного – как с тобой проститься. Жизнь потускнеет без тебя, но я всегда буду искать искру радости, потому что этого ты хотел для меня. Папа, я уже большая, я могу тебя отпустить, хоть ты и не научил меня, как это сделать, потому что я теперь могу кое-чему научиться сама, благодаря тебе. Папа, ты показал мне все, теперь ты можешь отдохнуть».
У меня вырвалось рыдание, и Макс крепко меня обнял. Я знала, что его голос дошел до моего отца, где бы тот ни был.
В тот день Макс показал мне, что всегда будет моей опорой. Что с ним я могу не бояться упасть.
– Ты витаешь в облаках, – поддразнивает меня Макс, внимательно наблюдавший за мной.
– Я вспоминала похороны отца. Когда ты прочел мой текст.
Он чуть приподнимает брови, ожидая продолжения.
– Я тебя так и не поблагодарила.
Он заправляет выбившуюся прядь за мое правое ухо.
– Не за что, я был рад это сделать. Для тебя и для Дени.
Я тихонько киваю. После паузы Макс заявляет:
– Пожалуй, я забью на ту работу. Ты со мной?
– А ты как думаешь?
Макс
К полудню становится теплее. Мы решили вытащить лодку, я нашел приманку под камнем для земляных червей, и мы выгребаем на середину озера. Солнце припекает, и я сомневаюсь, что рыбы будут клевать, но какая разница. Кам надела старую клетчатую рубашку отца и спасательный жилет, вероятно, времен Второй мировой войны. Даже отыскала где-то рыбацкую шляпу. Удить она вряд ли будет, несмотря на все оснащение. Улыбка не сходит с ее лица.
– Отлично выглядишь, – льщу я.
– Да. Вчера, когда мы приехали, я боялась, что мне придется здесь слишком тяжело. Что будет еще сильнее не хватать папы. А на самом деле я успокоилась, оказавшись в этом месте, которое он любил больше всего на свете. Пусть его больше нет, я чувствую его присутствие повсюду.
– Тогда я рад.
Она вскидывает на меня глаза.
– Тебе, кажется, это тоже на пользу.
Я отворачиваюсь, чтобы забросить удочку.
– Думаю, именно так я хотел бы пережить эту утрату. Здесь, с тобой. Лучше поздно, чем никогда, а?
Она кивает. Потом начинает нерешительно:
– А… насчет того, что я сказала тебе вчера?
Я догадываюсь, что она имеет в виду Томаса. Вздыхаю. Утром, глядя на озеро, пока ко мне не пришла Кам, я понял, что у меня есть два варианта: злиться на нее месяц за месяцем – отчего мне будет больно так же, как и ей, – или простить ее. И я не хотел, чтобы обида разъедала меня изнутри.
– Я не могу долго на тебя сердиться, Кам. Мне самому от этого плохо. Но… я хотел бы лучше понять. Почему ты пошла на то свидание? Хотела что-то себе доказать или чувствовала пустоту, которую надо заполнить?
Она размышляет, скользя взглядом по озеру.
– Думаю, мне в первую очередь было нужно, чтобы кто-то меня хотел. Ты так отдалился от
