росли, – путем неземных каких-то радужных переливов…
– «В этих радужных переливах, в этих голубых вечерних тенях… – на лету подхватил Болдуин и повернулся к Уитмену. – Кто это перекати-поле, цитирующее «По направлению к Свану», когда ест спаржу?
Джордж задумчиво посмотрел на Болдуина:
– Ты ведь был здесь в начале пятидесятых, верно?
– Приехал в Париж в сорок восьмом.
– Возможно, ты встречал ее мать. Селия Сен-Венсан, помнишь?
Болдуин, склонив голову набок, окинул Стеллу долгим оценивающим взглядом.
– Сен-Венсан? Та женщина, что без ума влюбилась в красавчика шефа?
«Шеф-повар? – подумала Стелла. – Селия была влюблена в повара?» Она вспомнила, с каким самодовольством мать упоминала, что научилась готовить в Париже, и вдруг все эти званые обеды предстали перед ней в новом свете. Возможно, Селия не просто пускала пыль в глаза.
– Что еще за красавец шеф? – недоумевал Уитмен. – Не помню никакого красавчика повара.
– Ты должен его помнить! Эта женщина только и говорила, что нашла идеального мужчину. Она знала по-французски всего несколько слов, а он вообще не говорил по-английски. Так она заявляла: «Мы общаемся на языке любви. Что еще нужно?»
Джордж скривился.
– И тебя удивляет, что я этого не помню?
– Но ты же не мог забыть вечер, когда она притащила его в Бельвиль к Ричарду Олни?
– Кто такой Ричард Олни? – поинтересовалась Стелла.
– Один американец, который приехал в Париж писать картины, а в итоге стал писать книги по кулинарии, – сказал Джордж. – Он устраивал множество званых обедов, но не помню, чтобы я встречал на них Селию.
– Может, тебя в тот вечер не было. – Болдуин был явно раздражен тем, что его перебили. – Селия явилась со своим шефом – тогда она впервые позволила нам встретиться с ним, – и мы оценили. Этот парень выглядел настолько экзотично, что казалось, вот-вот возьмет в руки гитару, запрокинет голову и начнет петь фламенко.
Стелла вдруг вспомнила о портрете, который Селия привезла из Парижа.
– У него была кошачья походка – сексуальная, грациозная, – продолжал Болдуин. – Так вот – он оглядывает комнату, подходит к плите, берет нож и начинает резать лук. Ты же знаешь, Ричард никогда никого не подпускал к своей плите. Но в тот раз он не сказал ни слова, просто подошел и расчистил место. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так орудовал ножом. У этого человека руки танцевали. Кто-то взял валторну и начал импровизировать, подыгрывать ему, а мы все просто замерли и смотрели.
– Наверное, меня там не было. Я бы такое запомнил.
– Они так готовили, эти двое, как будто любовью занимались. А еда! Ричард Олни никогда не готовил плохо, но то было… – Болдуин смолк на мгновение, почти полностью закрыв глаза. – В тот вечер, с шефом Селии, он буквально летал.
Джеймс открыл глаза, но теперь он видел что-то, чего не видел никто из них. Он вызвал в воображении тот вечер и, казалось, наблюдал, как в дальнем конце магазина разворачиваются те давние события.
– Я помню pissaladière. Мы стояли и смотрели, как они готовят, и ели этот мягкий, маслянистый хлеб. В то время я был так беден, что жил на хлебе и сыре, и аромат оливок и анчоусов пробирал меня насквозь.
Он помолчал, а заговорив снова, понизил голос и как будто вылавливал слова из воздуха:
– Вино текло рекой, а сельдерей был таким хрустящим. Ричард откопал какого-то старика фермера, который продал ему большой круг шикарного спелого бри, и этот сыр капал с краешков хлеба. Ричард и шеф-цыган всё спорили…
Стелла хотела было спросить, о чем они спорили, но побоялась прерывать этот поток слов.
– Ричард стоял за то, чтобы все было просто – ты же знаешь, какой он, – но у этого шефа были свои идеи. Помню, он настрогал ломтями рыбу и смешал ее с луком, помидорами и кусочками сельдерея. «Лаймы! – воскликнул он вдруг. – Мне нужны лаймы!» Тогда никто из нас еще слыхом не слыхивал про севиче, и мы были поражены. Потом Ричард приготовил куриный гратен с сырным заварным кремом, а шеф-цыган сделал самый шикарный салат, какой я видел в жизни. Он побросал в него все – куски лимона, куски сыра, а затем достал фиалки из вазы и накидал туда лепестков. Как же это было красиво! Ричард поставил на стол тарелки, и мы все сели.
Болдуин снова замолчал, все так же глядя вдаль, все еще созерцая то невидимое действо.
– Ричард взял вилку и бросил ее на пол, и то же самое сделал цыган, а потом они начали кормить друг друга с рук. Тот парень, с валторной, играл просто мастерски, и комната была словно наэлектризована.
Он остановился. Никто не заговорил, и Болдуин позволил тишине расцвести. Когда он продолжил рассказ, его голос утратил мечтательную ностальгическую интонацию:
– А потом, неожиданно, Селия вскочила, и ее стул громко ударился о стол. Все обернулись посмотреть, что она будет делать. Время почти остановилось. И тогда она сунула руку в форму с гратеном, схватила большой кусок этой липкой запеканки и запустила им в своего мужчину.
– Она в него это бросила? – Стелла никогда не видела, чтобы ее мать теряла самоконтроль.
– В комнате словно разразилась буря. Цыган вскочил, сыр и яйца капали с его волос и лица, а Селия дала себе волю. Она бушевала и кричала, долго, громко, гневно. Парень с валторной попытался заиграть, но ее голос оказался громче. Уж не знаю, что вывело ее из себя – возможно, то, что прекрасный шеф не обращал на нее внимания, но она была в ярости и выбежала на улицу.
– Что было потом?
– Ричард подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался сильный порыв ветра с дождем. «Промокнет», – заметил он, потом закрыл окно, вернулся к столу и наполнил всем бокалы. После чего, не произнося ни слова, они с шефом вернулись к плите и стали готовить абрикосовый пирог. Мы провели там еще несколько часов. Эшби прочитал свое последнее стихотворение, Мэри Пейнтер открыла бутылку виски, и после этого я мало что помню. Я ушел уже под утро – а шеф еще был там.
– Не припомнишь его имя? – спросил Джордж.
Болдуин помотал головой.
– Давно забыл. Мы все думали, что он станет знаменитым, но больше я ничего о нем не слышал.
– Ну, так дело не пойдет. – Голос Джорджа звучал раздраженно. – Возможно, этот тип – отец Стеллы.
– Что?! – Ей такое в голову не приходило (мало ли любовников было у Селии), и подобное предположение не на шутку встревожило девушку. – Если это и так, – добавила она, – я бы предпочла не знать.
– Тебе не любопытно? – То, что она
