которые не двигаются. Я ждала этого. Должна была. Вчерашние занятия оставили свой отпечаток. Я не могу провести целый день на ногах и не заплатить за это.
Я чувствую, как ступни Кэролайн касаются моих ног. Если она еще раз меня пнет, я пну ее в ответ. Едва я начинаю свою утреннюю растяжку, как чувствую, что кто-то легонько щекочет мою ладонь.
Я поворачиваю голову в сторону Гранта. Это единственное движение, на которое я сейчас способна. Он водит двумя пальцами по моей руке, от кончиков пальцев до запястья. Он так сосредоточен, как будто у него рентгеновское зрение и он пытается понять, какие суставы в руке больше всего повреждены.
– Что ты делаешь? – шепчу я. Не знаю, кто спит, а кто нет. Весь зал залит светом, несмотря на перегородку, которая защищает от солнца. Здесь слишком много окон.
– Проверяю, проснулась ли ты, – говорит он.
Выглядит он расслабленным, потрепанным и миниатюрнее обычного, со сгорбленными плечами и прижатыми к груди коленями. На лбу у него всегда висит вьющийся локон – теперь к нему присоединились и другие пряди. У него длиннющие ресницы, и он хлопает ими, глядя на меня. Мои суставы, может, еще и не проснулись, но бабочки в животе уже разлетелись по всему телу, как конфетти из хлопушки. Каждый раз, когда его ресницы касаются щеки, появляется еще больше бабочек. У него очень темные ресницы.
– Ты не мог просто спросить? – Неподвижность становится все более болезненной. Если я не разомнусь и не потрещу костями в ближайшие минуты, у меня будет тяжелый день.
Грант резко садится, поджимая под себя ноги.
– Стоп, что это было? – спрашиваю я, не подумав, потому что не может такого быть, чтобы он мог вот так сразу встать, а я даже пошевелиться не могу.
– Что ты имеешь в виду? Я просто сел. – Он выглядит искренне растерянным. Добро пожаловать в клуб.
– Ты проснулся минуту назад и можешь вот так вот запросто сесть? – Просто смешно, каким абсурдно легким было это движение, как будто у него в теле нет ни одного дисфункционального сустава.
– Да. А что еще я должен делать?
– Оттаивать, как я.
– Оттаивать? Что это значит?
Я задумываюсь о своем утреннем ритуале. Процесс медленный: нужно дать суставам разогреться в своем темпе – растягивать их понемногу, пока каждая кость не встанет на свое место, а каждый сустав не начнет двигаться. Таким образом я оцениваю себя и свою боль.
– Это означает не двигаться, когда ты только проснулся. Знаешь, как психотерапевты учат постепенному расслаблению мышц? Когда ты расслабляешь мышцы по группам, начиная с головы и заканчивая кончиками пальцев на ногах?
На середине предложения мне приходит в голову, что не все ходили к психотерапевту и не все поймут, о чем я говорю. Возможно, не самый лучший способ начать разговор, но все же я продолжаю:
– Я делаю наоборот. Двигаю суставами по группам. Сначала руки, потому что нужно похрустеть всеми суставами пальцев. – Для звукового сопровождения я сгибаю пальцы в кулак.
Мой подход – как размораживать суставы в теплой воде. А его – на разрубание их ледорубом.
– Потом я двигаю пальцами ног и лодыжками. – Я двигаю ногами, в спальном мешке легко заметить мое ерзанье.
Я медленно сажусь, понимая, что это будет торжественным завершением представления с хрустом костей. Оба бедра трещат, одно за другим. Звук такой громкий, что кажется, он может разбудить Кэролайн.
– Офигеть, это у тебя бедро так хрустит? – спрашивает Грант, широко раскрыв глаза.
– Ревматоидного артрита не видно, зато его иногда слышно, – фыркаю я.
Грант тоже смеется, и я чувствую его смех у себя в груди. Звук обхватывает меня, как спальный мешок, теплый, мягкий и плюшевый.
Появляется Эйвери и направляется к нам. У нее вся футболка в пятнах, какие-то похожи на муку, какие-то – на рвоту младенца. Она выглядит так, будто проживает худший эпизод «Адской кухни».
– Я пыталась сделать тесто для панкейков, но оно вышло из-под моего контроля. Помоги.
Я пытаюсь не засмеяться, но Грант так громко хохочет рядом со мной, что я понимаю, что он даже не пытался сдержаться.
– Буду через минуту, – говорю я. Для начала нужно хотя бы почистить зубы и расчесаться. – Наличие кофе же не обсуждается?
Когда я наконец выгляжу хоть сколько-нибудь прилично – мешки под глазами в расчет не берем, – пятнадцать минут растяжки так и остаются несделанными. Я чувствую себя деревянной, но придется потерпеть.
Я думала, что утро выдастся неловким и ребята начнут друг на друга ворчать спросонья. Однако никто не ворчит. Мэнни и Холден занимаются на тренажерах, а Кэролайн и Стелла фоткаются. Вот чем мы с сестрой отличаемся: я не настолько уверена в себе, чтобы делать утренние фотографии в стиле «только что встала с кровати».
Теперь, когда я окончательно проснулась, утренний свет кажется намного приятнее. Когда я иду по залу к квартире Эйвери, мной овладевает едва уловимое чувство удовлетворенности. Хрупкое умиротворение, которого я никогда не ощущала вне дома.
Когда я вхожу в открытую дверь квартиры, там пахнет дорогим кофе. Грант передает мне дымящуюся кружку с надписью «Самый лучший в мире папа».
– Ты в порядке? – спрашивает он.
– Я в порядке.
Глава двадцать третья
Воскресенье, 12 октября, 11:32
Рори: Есть планы на выходные?
Айви: Вроде нет. А у тебя?
Рори: Тоже.
Гром такой сильный, что пол под нами содрогается. Мы живем в крупнейшем городе Северной Каролины, где есть куча вариантов досуга, но все равно оказываемся в торговом центре. Изначально мы планировали вернуться в парк, где было наше первое свидание, потому что мне еще предстоит попробовать какие-то невероятно вкусные тако из фургончика, о которых я столько слышала, но матушка-природа решила осчастливить нас чрезвычайно сильной грозой.
Я вижу, как под нами, на первом этаже, ходят люди. Кажется, никому из них нет дела до барабанящего дождя и периодических вспышек молнии. Хотя я вижу, что Гранту, мягко говоря, дело есть. Как только начался дождь, его состояние радикально изменилось. Мне хочется взять его за руку, но я боюсь сделать кому-нибудь из нас еще хуже. Во время дождя наши суставы так напряжены, что нам даже не надо ничего объяснять друг другу. У меня есть ощущение, что мы оба притворяемся, и меня гложет то, что мы еще не избавились от этой мелочности. Может, привычка делать вид, что с нами все нормально, настолько укоренилась, что мы никогда от нее не избавимся.
Мне кажется, что мы сделаны из стекла, как этот огромный
