себе на живот и Дэвид скорее угадал, нежели ощутил, как толкается его дочь. В то мгновение Дэвид понял: он будет любить всех своих детей – невыразимо, неистово. К его удивлению, усилий такая любовь не требовала. Она получалась сама собой. Чрево жены производило дочерей, они подрастали, обретали личностные качества – а Дэвид их за это боготворил. Но Мэрилин ему много дороже. Дэвид понял это давно, понял и принял. Каждая из девочек – чудо, единственное в своем роде; дарит радость, вызывает восторг. Да, все так. Но жизнь-то им дала Мэрилин. Выносила и родила всех четырех – Дэвид свидетель. Мэрилин он и видит в дочерях – в их лицах, в осанке, в привычке всплескивать руками. Иначе говоря, Мэрилин, завладев Дэвидовым сердцем, держит его крепко и заботится о нем тщательно – случись трещинка, даже микроскопическая, тотчас врачует ее вниманием, привязанностью, добротой. И так вот уже сорок лет.
Лумиса понесло к куче молочая. Дэвид послушно шел за собакой. Держал поводок, а сам глядел назад, на окна. Вот загорелся свет в окне спальни. Все, что Дэвид делал и делает, – это ради жены, исподволь продиктовано любовью к ней, восхищением ее неиссякаемой нежностью, оптимизмом, ее особым миром, где никто не плох и не уродлив, а просто некоторым сильно не повезло. Да, любовь доминирует в Дэвидовой жизни, и всегда доминировала. Они с женой принадлежат друг другу – это бесспорно, однако остается вселенская тайна притяжения Мэрилин к нему, такому… обыкновенному. Порой, проснувшись первым, Дэвид глядит на жену, изумляясь. Вот она, с сомкнутыми веками, спит. Почему она выбрала его? Никто на нее не давил, никто не заставлял. Она сама решила, что каждый вечер будет устраиваться под боком именно у Дэвида и целовать его на сон грядущий – даже если пять минут назад между ними произошла ссора. Что будет рожать ему детей, заботиться о них и, полусонная, рассказывать про их проблемы и достижения. Мэрилин обещала любить Дэвида. В его страсти к жене всегда присутствовало недоумение. За какие такие достоинства? И почему так долго? А они-то! Посмели забыть о чуде; посмели сделать вид, будто сегодняшний вечер ничем не примечателен, едва не утопили его в средстве для мытья посуды, едва не затоптали кроссовками – когда Вселенная даровала Дэвиду право провести эти сорок лет с лучшей из женщин, с женой и другом в одном лице! Плевать на усталость. Дэвид сейчас разбудит Мэрилин, возьмет ее руки в свои. Дэвиду было откровение, пусть Мэрилин тоже им проникнется. Дэвид потащил Лумиса к дому.
Телефонный звонок застал Дэвида в кладовке – он пошел за послепрогулочным перекусом для Лумиса. Вздрогнул от неожиданности, стукнулся головой о нижнюю полку. В этой самой голове замелькала череда вариаций на «твою мать», ладонь взлетела к ушибленному месту. Лумис начал заполошно тыкаться в хозяйские колени – вероятно, поэтому тон Дэвида был далек от дружелюбия.
– Слушаю! – бросил он в трубку.
Последовала пауза, затем робкое: «Простите, это Дэвид?»
И вот она практически во плоти перед ним – Джиллиан Ливин, женщина, когда-то столь много значившая для Дэвида лично и для всей его семьи. На определенном этапе он решил, что проще будет не думать о Джиллиан вовсе, ну и перестал. Она ушла из больницы вскоре после того, как прекратились их совместные ужины, – открыла частную акушерскую практику на севере Чикаго. У Дэвида тоже постепенно унялось: пусто́ты, прежде заполняемые их дружбой, жизнь аннулировала на свой лад и вкус. Дочери взрослели; жена стала ласкова, как раньше; появились новые заботы – высшее образование для девочек, установка отношений с зятьями, затем возня с внуками.
И вот всего этого как не бывало. Лумис, изумленный, тычется Дэвиду в колени – чует что-то, тревожится за хозяина. Машинально Дэвид стал чесать пса промеж ушей. Пробормотал, обращаясь к Лумису: «Все в порядке», прежде чем осознать, что вообще-то говорит в телефон.
– То есть… да, это Дэвид.
– Это Джиллиан Ливин.
До чего нелепо, что она чувствует необходимость представиться.
– Я не вовремя позвонила? Отвлекла?
– Ничуть.
«Вообще-то у меня сегодня сороковая годовщина свадьбы».
– Я тебя надолго не задержу, Дэвид. Дело в том, что сегодня я говорила с твоей Лизой.
Дэвид похолодел. Боже! Не иначе Лизины страхи не беспочвенны и с малышом действительно беда.
– Извини. Кажется, я неправильно сформулировала. Лиза в порядке. То есть ее здоровью и беременности ничто не угрожает. Но ее слова крайне меня встревожили.
Выходит, Дэвид что-то проворонил? Списывал Лизино возможное ментальное расстройство на обычные тревоги женщины в ожидании первенца? Представилась кухня на Дейвенпорт-стрит: краска сохнет, спящая Мэрилин вдыхает токсичные пары.
– Лиза напрямую спросила, спали мы с тобой или нет, – выдала Джиллиан.
Определенно, боги сейчас не на его стороне. Дэвид вынужден опереться на кухонную раковину, иначе упадет.
– Что-что?
– Разумеется, я сказала «нет». Но я… это ведь грубейшее вмешательство в личную жизнь, и мне… Дэвид, ты ведь не подал никакого намека, будто между нами…
– Нет, что ты! Ума не приложу, откуда она это взяла.
Сердце бухало. Где справедливость? Сидишь у себя дома, и вдруг из телефона, что висит на кухонной стене, кукушкой выскакивает твое прошлое.
– Я столько сил приложила, чтобы запечатать дверцу, которая ведет в известный тебе период моей жизни. То есть – не пойми неправильно – наша дружба значила для меня очень много, Дэвид.
Он сглотнул:
– Для меня тоже.
– Но я никогда… то есть меня никогда… Короче, в моей профессии крайне важна незапятнанная репутация.
– Конечно, – пробормотал Дэвид. Вышло по-идиотски.
Просто новость застала его врасплох. А если у Лизы психоз? Нет, откуда? Лиза, наверно, что-то слышала – ну, еще тогда. Может, чуяла что-то своим детским сердечком – позаброшенная, беспроблемная третья дочь. Неужели все эти двадцать лет Лизу мучили подозрения?
– Не представляю, что предпринять, – сознался Дэвид.
– Я просто сочла, что тебе следует быть в курсе.
– Ты права. Прости. Я не уверен… Точнее, совершенно обескуражен. Прости, что так случилось.
– Тебе не за что извиняться.
– Послушай, Джиллиан…
Тишина. Долгий миг непосредственно перед тем, как один из двоих старых друзей, коллег выдаст что-нибудь вроде: «А ведь давненько. А может, встретимся?»
– Ми-илый! – донеслось со второго этажа.
– Меня Мэрилин зовет, – произнес Дэвид. Старый рефлекс сработал. Имя «Мэрилин» всегда действовало подобно гранате.
– Да-да, конечно. – Джиллиан чуть помедлила. – Береги себя, Дэвид.
– Еще раз прошу прощения, – забормотал он, однако хвост фразы пришелся на короткие гудки.
Мэрилин сидела по-турецки на Дэвидовой половине кровати, одетая в его старую футболку с символикой баскетбольного клуба «Сент-Клементс». Каким-то
