было пятнадцать, когда рядом с ней аккуратно затормозил черный БМВ. Из окна высунулась стриженая голова в темных очках. Оглядев ее сверху донизу, мужчина в мновение ока оценил внешние данные юной Минсу: худые ноги под короткой форменной юбкой, едва наметившуюся грудь, не по-корейски широкие миндалевидные глаза.
– Девочка, тебе сколько лет? Хочешь быть звездой?
Пока Минсу инстинктивно пятилась назад, изумленно глядя на незнакомца, заднюю дверцу кто-то распахнул прямо перед ней:
– Запрыгивай!
Минсу, крепко вцепившись в ремни рюкзака, развернулась и побежала к дому.
Незнакомец, рассмеявшись, крикнул ей вслед:
– Передай матери визитку, пусть позвонит в офис!
Шины взвизгнули, и вскоре черный автомобиль исчез за забором, скрывающим за собой офисный центр.
Минсу, переждав за деревьями неподалеку, осторожно вернулась к дороге. На пыльной обочине валялась плотная картонная карточка. Минсу прочла: «Агентство Hype Co. Мы делаем звезд!» И на обратной стороне: «Менеджер господин Кан Донук. Позвоните мне!»
Вечером девочка передала карточку матери. Спустя три дня Ким Минсу исчезла. Вместо нее родилась новая звезда по имени Дженни.
Эпизод 3. Вероника. Достойна жить
В восемь лет я уже знала, что некрасивая. Это было несложно понять. Достаточно было просто научиться распознавать палитру окружающих меня взглядов: скрыто-сочувствующий – со стороны мамы, досадливый – от папы, удивленные – от обычных прохожих. Ну, конечно – у нормальных симпатичных родителей девчонка с уродскими раскосыми глазами. Добавьте к этому полное отсутствие друзей в школе… А откуда им взяться у такой страшилы?!
Все это значило, что я должна была учиться. Учиться, чтобы хоть как-то компенсировать свое уродство.
Пятницу, когда мне стукнуло двенадцать, я запомнила отчетливо, хотя она была самым обычным днем. Не то чтобы в другие дни отец вел себя со мной по-другому.
Я вернулась домой вечером с тупой головной болью. С грохотом бросила набитый учебниками рюкзак на пол и рухнула на диван. Спустя минуту вытащила из-под матраса учебник корейского языка – может, успею, пока никто не видит, доучить алфавит…
За дверью послышались шаги отца. Вскочив, я едва успела сунуть учебник обратно под матрас, подлететь к пианино и раскрыть ноты на последнем уроке. Отец без стука толкнул дверь и подошел к инструменту.
– Ну, што-о? Как успехи-и? – поинтересовался он, наклоняясь ко мне и знакомо вытягивая окончания.
У меня засосало под ложечкой: ни к чему хорошему такие расспросы никогда не приводили. Я опустила голову и неопределенно кивнула, стараясь не смотреть отцу в лицо. У моего носа мелко дрожали тонкие пряди его грязных склеенных волос, и я инстинктивно отдернулась.
В свои сорок два года отец продолжал носить длинные волосы, как в молодости. Тогда, судя по старым снимкам, его пряди были красивого темно-каштанового оттенка и упругими волнами спускались к плечам. Сейчас же они превратились в редкие, мышиного оттенка, замызганные патлы, висевшие по сторонам грубых тяжелых скул. При их виде к моему горлу подкатывала тошнота.
Но отец ждал ответа, и поэтому я чуть слышно процедила:
– Хорошо…
– Хорошо, да хорошо-о, да ничего хоро-о-шего, – нарочито радостно пропел он, принимаясь листать тетрадку с моими диктантами по сольфеджио.
Я догадывалась, что отец уже почти ничего не помнил из своих занятий в музучилище и не мог указать на мои ошибки, но сразу никогда от меня не отставал. Вот и сейчас: пролистав тетрадь до последней страницы и бросив ее на стол, отец патетически развел руками.
– Ну что можно поделать, если твой отпрыск, родная кровинушка, ничего от тебя не взяла? Ни таланта, ни усидчивости?
Я склонилась еще ниже к клавиатуре.
«Главное – ничего не отвечать, не сопротивляться, будет только хуже…»
Стараясь не вслушиваться в слова отца, я старательно считала про себя до ста на корейском. Я учила язык по учебнику и онлайн втайне от отца – знала только мама. Закрывая ноутбук, всегда чистила кэш – даже если отец залезет, ничего не сможет выяснить.
– Та-ак! – Отец вдруг остановил свои разглагольствования. – Ты договорилась с Галиной Борисовной, что будешь заниматься фортепиано все лето?! – Голос его сорвался на фальцет, и сердце у меня ушло в пятки.
«Ну все, я попала…»
Мне захотелось поскорее убежать из комнаты, исчезнуть, провалиться сквозь землю… Я попыталась выскользнуть из-под руки отца, но не тут-то было. Он нажал на мою кисть, пригвоздив ее к инструменту, отчего клавиши издали долгий жалобный звук, и навис надо мной своим костлявым, жилистым телом.
– Я договорюсь, еще неделя есть, – поспешно пропищала я.
Мне нужно было только, чтобы меня освободили, выпустили отсюда: ради этого я готова была наврать что угодно.
– Конечно, договоришься… – ядовито подтвердил отец и задышал мне прямо в ухо. – Прекрати-и мне врать, лентяйка! Поняла?! Не для того я всю жизнь положил на твое образование: костьми лег – устроил тебя в лучшую английскую школу, где одни мажоры учатся! И в музыкальную… Ходишь там в потолок плюешь пока отец пашет… – чтобы ты мне голову морочила?!
«Только ничего не говорить, выдержать, скоро это закончится…»
Мое сопротивление только придало бы отцу сил, и тогда его истерики хватило бы до полуночи. Это было бы нестерпимо.
Я сжималась в комок, чтобы ничего не слышать, не видеть, не ощущать.
– Тогда завтра расскажешь про свои у-спе-хи, – уже спокойнее отчеканил он. – Давай занимайся.
Дверь моей комнаты захлопнулась, и я наконец смогла перевести дух. На сегодня, кажется, все. В моей голове зазвучал последний трек «Ангелов» – все, теперь можно расслабиться…
Когда мне исполнилось семнадцать, все мои одноклассники и даже приятели из музыкальной школы уже вовсю попивали пиво за школой и оставались друг у друга на ночевки.
Однажды во время завтрака, воодушевленная чужими примерами, я подняла глаза на отца. Оценив его настроение как удовлетворительное, я решила, не откладывая (чтобы не испугаться), сказать ему что-то очень для меня важное. Я знала, что отец будет против, но он же любит меня, он хочет для меня лучшего и когда-нибудь, наверное, сможет понять…
– Пап… Я кое-что хочу сделать… Могу я больше не готовиться поступать? Я не хотела бы… в консерваторию…
Сначала мне показалось, что я проговорила все это про себя, не осмелившись все-таки сказать вслух. Отец продолжал жевать гренки, не глядя на меня. Однако мама, суетившаяся у плиты, вдруг перестала греметь сковородкой. Она обернулась ко мне с выражением паники на лице, и я поняла, что голос мой все-таки прозвучал. Краска прилила к лицу, но, собрав остатки энтузиазма, я вяло продолжила:
– Пап?
Отец посмотрел на меня. На его лице читалось огромное изумление. Театральным жестом он поднял
