Жюль, – встала на том самом месте, где ты сейчас стоишь, и сказала: «Он такой чудесно дикий. Давай назовем его
Le Sauvage», “
Дикарь”. Потом мы вошли внутрь и не выходили несколько дней.
Джанго удивленно улыбнулся.
– Вы переехали до того, как поженились? – поинтересовалась Стелла. – А ваши родители знали?
– Нет, конечно! Они были бы в шоке. Впрочем, когда я показал им дом, они тоже были шокированы. Пришли в ужас.
– Et ton fils? – спросил Джанго. – Как твой сын относился к «Ле Соваж»?
Стелла пожалела, что не догадалась задать этот вопрос.
– Жан-Мари любил его так же сильно, как и мы. В детстве он целыми днями бегал по саду, воображая, что находится в Африке или дебрях Амазонки; нам было трудно заманить его на ужин. Он всегда приводил сюда друзей. До того как сын открыл для себя литературу, он хотел стать архитектором, чтобы строить «такие же счастливые дома». Так он говорил. Но потом… – Жюль на мгновение замолчал, прерывисто вздохнул. – После смерти Северины приходить сюда стало для него слишком трудно. Это ведь ее дом, для меня она по-прежнему здесь, и мне это дает огромное утешение. Но Жан-Мари ощущает только ее отсутствие. Это печально, но, конечно, я его понимаю.
Во время прогулок по Парижу Стелла не видела ничего, что хотя бы отдаленно напоминало «Ле Соваж».
Дом буквально сливался с ландшафтом, он, казалось, едва касался земли, почти исчезал. Внутри был тот же эффект; когда они вошли, стены словно растаяли. Удивительный архитектурный трюк, создававший иллюзию, что они не входят в здание, а лишь осваивают новое пространство. Очарованная, Стелла застыла на пороге, пытаясь представить, каково это – жить здесь.
– C’est vachement beau, – пробормотал Джанго, скользя по светлому деревянному полу. – Чертовски красиво.
– А когда, – продолжал Жюль, – Жан-Мари привел сюда Императрицу…
– Дом ей совсем не понравился!
– О, все было гораздо хуже. Этот дом – вызов и угроза всему, что она ценит. В свой первый приезд она вошла и сказала: «Mon dieu, боже мой, как же здесь пусто».
И правда, мебели было немного, но каждая вещь была просто изумительной. Стелла побродила по просторным, залитым светом комнатам, касаясь ладонями стульев ручной работы и думая, насколько все это отличается от замка, загроможденного вековой рухлядью. Жюль считает «Ле Соваж» домом Северины, подумала она, но он также прекрасно отражает его личность.
– Императрица твердо верит в собственность и старину, – произнес Жюль. – В ее мире любая безвкусица с годами обретает достоинство.
– Но, кажется, ваш возраст не заставил ее больше вас уважать, – заметила Стелла.
– Меня она сбросила со счетов. В ее представлении, единственный достойный поступок, который я мог бы совершить, – это поскорее умереть. А уж когда я умру… – Он обвел взглядом комнату, и Стелла ясно представила, почти увидела, как в комнату врывается массивное ядро-таран, как оно наносит удар, круша изящную мебель.
– Ну нет, – убежденно сказала она. – Этого Жан-Мари никогда бы не допустил! Вы же знаете, что не допустил бы!
– Спасибо, моя дорогая. – Жюль улыбнулся ей. – Конечно, он бы этого не допустил.
– Où est la cuisine? – спросил Джанго. – Где кухня?
Жюль показал, и Джанго направился в указанном направлении. У двери он остановился, на мгновение лишившись дара речи. Одна стена была полностью из стекла, другая покрыта гигантскими литографиями банок супа Кэмпбелл[101], поражающих яркостью красок. Длинная мраморная стойка делила пространство пополам, в центре стояли горшки с тянущимися к свету травами. Джанго благоговейно прошелся по кухне, любуясь полками, плитой фирмы «Ля Корню», двумя большими каменными раковинами. Увидев огромную дровяную печь, он нежно погладил ее, словно перед ним было животное, пришедшее из сада в поисках угощения.
– Я приготовлю вам потрясающую еду! – объявил он. И тут же на его лице появилось необычное выражение. – При одном условии.
– Деньги не имеют значения, – быстро сказал Жюль.
– О, – пренебрежительно отозвался Джанго, – деньги, et puis quoi encore![102] Мне плевать на деньги. Я приготовлю ужин, только если Стелла мне поможет. Она до сих пор отказывается работать со мной на кухне, а мне обязательно нужно готовить вместе, без этого я не могу узнать человека по-настоящему.
глава 26
Утраченное и обретенное
Стеллу преследовали ночные кошмары.
Один раз во сне Джанго отправил ее на рынок за парой овсянок. Она бегала по всему Парижу, заглядывала во все уголки, но птичек не было, ни одной. Отчаявшись, она села на поезд до Лиона и бродила там по рынку, пока не наткнулась на прилавок, где лежали, свернувшись клубком, неощипанные куры с голубыми ногами.
«Pas d’ortolans»[103], – сказал мясник и жестом показал, что у него есть кое-что для нее. Осмотревшись, он украдкой вытащил из-под прилавка сверток с мелкими дикими утками.
«Чирки!» – рявкнул Джанго, когда она вернулась, и выбросил птиц в мусорное ведро. – «Je t’ai demandé des ortolans»[104].
В следующем сне Джанго потребовались улитки. Стелла отправилась в деревню, где фермер откармливал свое «стадо» отборными трюфелями, ягодами и орехами. Мужчина поместил улиток в прочный деревянный ящик, Стелла села на поезд и отправилась домой. Но пока она смотрела в окно, тысячи улиток выбрались из ящика и ползали под ногами у ошеломленных пассажиров, которые с криками убегали в ночь.
«Ты никчемная, бесполезная! – вопил Джанго, швыряя кастрюли, сковородки и скалки ей в голову, когда она вернулась с пустыми руками. – Ты мне не дочь!»
Сны, в которых она готовила сама, были еще хуже. Она отрубала себе пальцы, проливала на ноги кипяток, забывала пироги в духовке. Каждое утро, перед самым пробуждением Стелла снова и снова видела себя маленькой девочкой, стоящей перед горой грязной посуды на кухне матери. Входя, Селия всегда произносила одну и ту же фразу: «У тебя нет отца, глупая девчонка. С чего ты взяла, что у тебя есть отец?»
* * *
– Это же просто ужин, – сказал Дэниел, когда она рассказала ему о снах. – Чего ты боишься?
Она задумалась.
– Джанго все время повторяет, что не узнает человека по-настоящему, пока не приготовит что-нибудь вместе с ним. Боюсь, я его разочарую.
– О, Стелла… – Друг обнял ее. – Он говорил мне: ты лучшее, что было у него в жизни.
– Серьезно?
Дэниел кивнул.
– А я… – Он замялся, отвел глаза, а потом смущенно признался: – Мой кошмар в том, что ты уедешь из Парижа и я никогда больше не увижу свою младшую сестренку.
– Правда?
– Правда.
Наступил день большого ужина. Утром по дороге в «Ле Соваж» Стелла повторяла про себя слова Дэниела, как мантру. Джанго уже был там, он взял ее
