подташнивать), Лика, Наташка… Играют во что-то увлекательное – глаза у всех горят и устремлены в центр круга.
«Правда или действие?! – вдруг взвизгивает Наташка. – Правда или действие?!»
Внезапно все лица оборачиваются к Каюн. За секунду до этого никто ее не замечал, но сейчас вдруг всем есть до нее дело. Они вонзаются в нее возбужденными взглядами и пьют из нее энергию-кровь – сразу, огромными глотками. Каюн теряет силы, ей опять хочется кричать. Наташка, усмехаясь ей прямо в лицо, вопит:
«Нет, ты совсем не Каюн! Ты просто наша Вероника! Вот и все, что ты есть!»
Вокруг раздается дикий хохот. Хохочут все, заливаясь одинаковым безобразным смехом, как по команде.
Сквозь весь ужас происходящего Каюн слышит своего внутреннего монстра:
«Ты ведь вспомнила? Глупая маленькая Вероника!»
Ее трясет, и лица вокруг начинают ходить волнами, а смех сбивается в лай.
Каюн просыпается. Рядом – Джехи. Он немилосердно трясет ее и выглядит серьезно обеспокоенным.
– Эй, ты отключилась! Может, в больницу?
Каюн больше не хочет слушать всю эту чушь.
– За переходом остановите машину! – властным голосом командует она водителю, наклонившись прямо к его бритому затылку, и шофер не смеет даже спросить разрешения у хозяина.
Мун, как будто тоже оцепенев от подобной наглости, молча следит за действиями Каюн. На переходе она, не глядя на него, хватает сумку и выскальзывает из машины.
Эпизод 48. Двойной Джехи
Мир Каюн разваливается, с грохотом раскалывается пополам. Это происходит так громко, что шум обрушающихся глыб заполняет ее голову, не давая услышать даже собственный плач.
Она пробегает сотню метров, мешком сваливается на тротуар за ближайшим углом и сотрясается в рыданиях Она плачет долго, сидя на мокром асфальте, но не чувствует ничего, не ощущает себя нигде. Все ее существо – это только боль, пронзительная и вездесущая, сжигающая ее изнутри, норовящая пробраться через каждую пору ее кожи, чтобы довершить начатое: уничтожить все, что ей дорого.
Казалось, уродливый монстр, связанный по рукам и ногам целых полгода, наконец освободился и теперь готов отомстить по полной: «Ну что, Вероника, заждалась меня? Готова вернуться в родной кошмар?!»
Кто она на самом деле: Вероника или Каюн? Где ее место? Какая жизнь принадлежит ей на самом деле?
Каюн инстинктивно закрывает лицо руками и только сейчас понимает, что все оно залито слезами.
Потеряв память, Каюн предполагала, что приехала в столицу из какой-нибудь далекой корейской провинции, из маленького городка, о котором даже не слышали в Сеуле… но огромная серая Москва, вечно кричащий отец, невыносимые одноклассники… Как она могла выносить все это так долго?!
Два полярных непересекающихся мира никак не могли соединиться в одной Каюн… или Веронике? Как ей удастся быть ими обеими и не сойти с ума?! Это невозможно, она просто не выдержит!
Каюн медленно поднялась с тротуара и тыльной стороной ладони вытерла слезы. За ней искоса наблюдала пара прохожих, один из которых уже звонил по телефону. Как бы не начал вызывать ей неотложку…
Нет… Опять объясняться с врачами – не сейчас. Для начала Каюн нужно просто прийти в себя.
Каюн забрела в ближайшее кафе. К счастью, утром посетителей было мало, да и те, кто заходили, просто брали кофе с собой и сразу растворялись в уличном потоке. Каюн уселась в дальнем углу, ее трясло. Сделав заказ, она до боли сжала лицо руками.
В глазах снова замелькали кадры прошлой жизни: комната, отец, школьный класс, Денис, Юрик. Она на самом деле Вероника. И никакая не Каюн, не звезда, не айдол, не красотка с плаката. Этот плакат висит на стене в ее маленькой облезлой спальне. Ее самой на этом плакате даже нет. Она просто молится на «ангелов» с этого плаката, а эта новая жизнь в Сеуле ей просто приснилась.
Каюн с пристрастием оглядывает себя – ноги, руки с нюдовым маникюром, дорогая футболка, черная бейсболка – камуфляж. Это Каюн, а не Вероника.
Значит, вот она какая – ее прошлая жизнь… Вот почему она ничего не помнит из своего корейского прошлого. Его просто не было. А была та серая осень, злые одноклассники, отец, без стука врывающийся в ее комнату.
У Каюн трясутся руки и голова идет кругом. Тошнота неумолимо подкатывает к горлу. У нее не потеря памяти, она просто сошла с ума… она чокнулась! Всего этого вместе не может быть: одна из этих двух картинок точно сон, воспаленный бред, и она это прекрасно понимает… но какая именно? И как могло произойти, что она одинаково верит в обе?!
Официант с чашкой американо и маленькой шоколадкой на подносе останавливается у столика Каюн, смотрит на девушку с сочувствием.
Сейчас у нее нет времени жалеть себя. Сейчас нужно хоть что-то прояснить, зацепиться хоть за что-нибудь настоящее, чтобы не вытечь из собственной жизни, не просыпаться песком. И Каюн торопливо набирает Дженни. Только бы она взяла трубку… несмотря на ту кошку, которая между ними пробежала…
Дженни сейчас дома. Она существует. Дженни существует.
У Каюн мелко дрожат кисти рук – она силится отказаться, забыть свою московскую жизнь, но одновременно стремится все вспомнить, все – до мельчайших деталей. Ее тянет вернуться, словно мощной волной несет обратно, к истокам, – но зачем ей снова эта тревога и боль?
«Я должна вернуться, чтобы… все закончить. Я должна им – и отцу, и Денису, и одноклассницам. Я должна вернуть им всю их жестокость, и пренебрежение, и обиды. Когда мы рассчитаемся, я смогу снова дышать».
Но и господин Мун тоже, к сожалению, существует. Жестокий человек, который ничем не лучше ее отца. Он вторгся в ее, Каюн, жизнь, подмяв под себя всех, кого она успела полюбить, – Дженни, Джунхо. Муну плевать на ее интересы, желания и чувства, а ради своих целей он готов был манипулировать и уничтожать. Так же как и отец, Мун уверен в своей власти над ней.
Вот только это не сойдет ему с рук.
Телефон отмерил три гудка и заговорил наконец голосом Дженни:
– Что-то случилось?
Каюн внутренне подобралась, собираясь выложить Дженни все – о своем прозрении, о прошлой жизни, об ужасном поведении Муна, своих сожалениях… и не дай бог не расплакаться в общественном месте. Нет. Все это позже.
– Нет. Вернее, да. Мы можем встретиться? Подъеду, куда скажешь.
Каюн попросила водителя высадить ее на парковке у традиционной деревни Букчхон и сразу заметила машину Дженни. Увидев ее, подруга кивнула, и они молча направились ко входу. В будний день в фольклорной
