class="p">Пираты слезают с меня, мои ребята рядом, переворачивают.
– Ты в порядке? – спрашивает Кэлвин.
– Помоги встать.
Они поднимают меня на ноги, я вздрагиваю от боли во всём теле. Бунтари беснуются на трибунах, парни возбуждённо переговариваются, мы выстраиваемся для реализации. Где Дилан?
Где ей быть, если не здесь?
Счет на табло, нападение уходит на боковую, Фэрроу выходит в защите – Кейд выходит на поле.
Он занимает позицию, показывает на меня пальцем. Я стягиваю шлем, но не могу смотреть. Я пялюсь в землю, зная, что он набирает ярд за ярдом, приближаясь к зачётной зоне. Наши валятся на газон, я слышу ругательства и оскорбления – и всё ещё не смотрю на свою семью.
Мне не нужно на них смотреть, чтобы знать: им тошно на это смотреть.
Мне не нужно на них смотреть, чтобы знать: Дилан здесь нет.
Мы можем выиграть, а можем и проиграть – но завтра я проснусь один.
Она нас бросила. Поэтому её здесь нет. Ей плевать на игру. Она не может смотреть, как мы это делаем.
Кейд забивает тачдаун, в нападение выходим мы, потом снова они, и к концу второй половины счёт семнадцать – семь, Пираты ведут.
Оркестр марширует, люди покидают места – в туалет или за едой, команды уходят в раздевалку.
– Хантер, перерыв! – зовёт Дьюитт.
Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы он услышал меня через плечо.
– Я остаюсь здесь.
– Живо!
– Я остаюсь здесь!
Они уходят, я не сажусь. Я стою, пью воду и киплю, но дерьмо забивает голову, как ведро – льётся, пока не переполняет, и вдруг голова падает назад, плечи опускаются.
Я даже не особо люблю футбол. Никогда не любил.
Я играл, потому что знал: отцу нравится, когда его дети занимаются спортом, и если Дилан была на играх, я хотел, чтобы она смотрела на меня так же часто, как на Кейда.
Я смеюсь – здесь нет никого, кто бы это услышал.
– Ты любишь своего брата? – спрашивает голос рядом со мной.
Я поднимаю голову и вижу маму.
Я смотрю на неё какое–то время, не хочу ей врать, но, Боже, прошло так много времени с тех пор, как Кейд был моим братом. Я забыл, каково это.
– Я хочу, – говорю я ей.
Она кивает.
– Это просто игра, Хантер. Она ничего не решит. Его поражение не смирит вас. Зачем ты здесь на самом деле?
Я смотрю в её глаза, слёзы не падают, и мне больно думать о том, как моя семья это видит.
– Я хочу встретиться с ним лицом к лицу.
Она качает головой.
– Ты гораздо лучше этого. Зачем ты здесь?
Я отворачиваюсь, сглатывая колючки в горле.
– Злиться можно, – говорит она, – но нельзя позволять злости становиться твоей единственной сущностью.
Раньше так не было. Присутствие Дилан показало мне, как это приятно – быть счастливым. Я хочу этого каждый грёбаный день.
– Ради команды, – говорю я ей. – Я хочу этого для Фэрроу и ребят. Им это нужно.
Она едва улыбается, глядя на меня с гордостью – наконец–то.
– Я так и думала.
Она возвращается к отцу, команды выходят, судьи занимают позиции, начинается вторая половина.
Подбегая к парням на поле, я натягиваю шлем.
– Левая сторона. Двадцать пятый, розыгрыш.
Они таращатся на меня.
– Ты уверен? – спрашивает Кэлвин.
Я смотрю на Констина.
– Левая сторона. Двадцать пятый, розыгрыш. (в оригинале «Spot left. Twenty–five dive», что значит, что точка атаки начинается с левой стороны поля, 25 – номер игрока (бегущего защитника, раннинбека), который получает мяч. В данном случае это Констин (у него 25–й номер), и «дайв» – розыгрыш, при котором квотербек сразу отдаёт мяч бегущему для скоростного прорыва, то есть квотербек (Хантер) быстро передаёт мяч бегущему, и тот сразу «ныряет» в линию, пытаясь прорваться за счёт силы и скорости.)
Он улыбается.
– Готовы? – спрашиваю я.
Они хлопают.
– Готовы.
Мы выстраиваемся, лицом к защите Пиратов, и над стадионом разносится Оззи Осборн.
Я смотрю налево, направо.
– Жёлтый тридцать два! – ору я. – Жёлтый тридцать два!
Лука вбрасывает мяч, и словно в замедленной съёмке я вижу, как Пираты несутся вперёд. Констин бежит за мной, я разворачиваюсь и отдаю ему пас. Он прорывается сквозь всё это дерьмо, перепрыгивает игроков и просто, блин, бежит, и к тому моменту, как Пираты понимают, у кого мяч, он уже на десять ярдов впереди. Вонзаясь в землю, он мчит, пока Дирк надвигается на меня. Я уворачиваюсь, смотрю и задерживаю дыхание, кулаки сжаты, тело напряжено, пока...
Констин перелетает через Пирата, пытающегося его схватить, и вкатывается прямо в зачётную зону.
– Да! – взвываю я, прыгая и взбивая кулаками воздух вместе с командой. Я смотрю на стойку ворот за полем, вижу своих родителей, стоящих и ликующих, и отсюда вижу улыбку отца.
Кейд выходит на поле, с трудом набирает ярды, но делает первый даун и тачдаун с паса от пятиярдовой линии. Счёт двадцать четыре – четырнадцать. Наша очередь снова, но нам не удаётся прорвать их защиту. Мы умудряемся забить филд–гол, доводя счёт до семнадцати.
Начинается четвёртая четверть, мы с Фэрроу идём вдоль линии, заводя игроков.
– Сегодня они лягут спать злыми! – орёт Фэрроу. – Мы не отдадим больше ни ярда!
– Ни ярда! – кричу я.
Фэрроу бежит на позицию, Дьюитт хватает меня за руку.
– Идёшь в защиту.
– Что?
– Чтобы этот мелкий засранец больше ни разу не забил, – цедит он сквозь зубы.
Он имеет в виду моего брата, и я почти чувствую укол гордости за Кейда. Я киваю.
Выбегая на линию, я смотрю на Кейда – он тоже заметил меня.
– Отрастил яйца? – дразнит он. – Вот это будет весело!
Я перевожу взгляд на Фэрроу, киваю ему один раз, и Кейд бросает злой взгляд на моего друга, а затем снова на меня.
Он выкрикивает свою комбинацию, ловит мяч и, как мы с Фэрроу и предсказывали, имитирует пас, но вместо этого бежит сам.
Но я уже там, у него на хвосте, преследую его со всей силы. Ветер свистит в ушах, игроки сталкиваются, я вгрызаюсь в газон, догоняя его. Почти рядом, почти... и я валю его на землю, прежде чем он достигает зачётной зоны.
Мяч вылетает у него из рук,
