забрать. А если что-то и осталось, я этого не хочу. — Я смотрю ему в глаза, давая понять, что вижу в них его конец. — Я просто хочу, чтобы ты сдох.
Нож входит ему под рёбра легче, чем я мог надеяться. Его глаза расширяются от шока, он открывает рот, издавая булькающий звук от боли, когда я выворачиваю ему руку и тяну вверх, пока из него вытекает жизнь. Он падает на пол, и я вытираю лезвие о его рубашку, прежде чем убрать его в ножны.
— Боже правый, — бормочет Тристан. — Напомни мне никогда тебя не злить.
Я не обращаю на него внимания и, вытащив ключи из его кармана, подхожу к Бриджит и отпираю наручники, которыми она прикована к стулу. Она падает в мои объятия, и какое-то время я просто держу её, вдыхая аромат её волос и чувствуя, как бьётся её сердце у меня в груди.
— Ты не пострадала? — Спрашиваю я, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в лицо. Видимых повреждений нет, но это не значит, что с ней всё в порядке. — Они...
— Я в порядке, — быстро говорит она. — Они ничего не сделали, только связали меня и угрожали, а Матвей прожужжал мне все уши. С ребёнком тоже всё в порядке.
Облегчение накрывает меня с такой силой, что у меня едва не подкашиваются колени. Я беру её лицо в свои руки и провожу большими пальцами по скулам. Она жива. Она в безопасности. Она всё ещё моя.
— Нам нужно идти, — говорит Тристан, стоя в дверях. — Нам лучше убраться отсюда, на случай, если кто-нибудь услышал и позвонил, или если к Слакову прибудет подкрепление. Он мёртв, но где-то у него могут быть верные люди.
Я помогаю Бриджит подняться на ноги, придерживая её одной рукой за талию, чтобы поддержать. Когда мы направляемся к лестнице, она оглядывается на тело Слакова.
— Все кончено? — Тихо спрашивает она.
Я прослеживаю за её взглядом и вижу человека, который пытался уничтожить всё, что мне дорого.
— Да, — твёрдо говорю я, слегка повернувшись, чтобы посмотреть ей в глаза. — Всё кончено.
ГЛАВА 27
БРИДЖИТ
Все кончено. Эти два слова, произнесённые с такой уверенностью, наполняют меня облегчением. Я смотрю на Цезаря и понимаю, что верю ему. Я верю в это только потому, что он это сказал.
Я доверяю ему свою безопасность. Свою жизнь. Я знаю, что он сделает всё, что в его силах, чтобы обезопасить меня и нашего ребёнка, я только что это увидела. Я верю, что он хочет, чтобы я была в безопасности и защищена, и он хочет самого лучшего для меня, для нас, всегда.
Так почему же я не могу сказать ему о своих чувствах? Почему я не могу открыть рот и сказать: «Да, Цезарь, давай сделаем это»?
Может быть, потому, что его готовность защищать меня любой ценой напоминает мне о том, насколько опасно то, от чего он меня защищает. И я думаю, что я боюсь своих чувств, и того, что значило бы отдать себя такому мужчине, довериться ему не только своей жизнью, но и сердцем.
Я прикусываю губу, желая что-то сказать ему. Что-то, что убедило бы его в том, что я в него верю.
— Я знала, что ты придёшь, — тихо говорю я, когда мы начинаем двигаться к двери. — Я знала, что ты меня найдёшь.
Он замирает, его голубые глаза ищут мои.
— Ты знала?
— Конечно, я знала. — По крайней мере, это я могу сказать ему с абсолютной уверенностью. И по выражению его лица я вижу, что для него это что-то значит.
— Почему? — Вопрос звучит резко и уязвимо, чего я от него редко слышу. — После всего, что я сделал, после всего, через что я заставил тебя пройти, почему ты доверилась мне?
Я не могу сдержать улыбку, даже в этом залитом кровью складском помещении, где на полу остывает труп.
— Потому что ты слишком высокомерен, чтобы позволить кому-то другому забрать то, что принадлежит тебе.
Какое-то время он просто смотрит на меня. Затем уголок его рта приподнимается, не совсем улыбка, но близко к тому.
— Ты думаешь, дело в этом? В высокомерии?
— Разве нет? — Я смотрю на него, и мне вдруг хочется услышать, что он скажет дальше. Чтобы он убедил меня, что я могу отпустить ситуацию, и что стоит рискнуть и довериться ему во всём.
— Всё так и начиналось, — тихо признаётся он. — Когда я впервые забрал тебя, я хотел всё контролировать. Показать всем, что Цезарь Дженовезе вернулся и никому не позволит бросить ему вызов.
Он опускает руку на моё запястье, проводя по следам от наручников, и его челюсть сжимается от гнева при виде свидетельства моего заточения.
— Но дело уже не в этом, — продолжает он, снова глядя на меня. Его руки остаются на моих запястьях, словно ему нужно прикасаться ко мне, чтобы поверить, что я действительно здесь. — Уже давно не в этом.
Я чувствую, как пульс бьётся у меня в горле, а лёгкие сжимаются, словно мне трудно дышать. Он заставляет меня чувствовать себя так. Всегда заставлял. И я понимаю, что невозможно представить, что я могу испытывать такие чувства к кому-то другому. Представить, что это закончится, всё равно что потерять это.
— Тогда в чём дело?
Он так долго молчит, что я думаю, он не ответит. Когда он наконец говорит, его голос дрожит от эмоций.
— Хочешь знать, о чём я думал в те часы, когда не знал, где ты? Когда я думал, что, возможно, больше никогда тебя не увижу? — Он поднимает руки и обхватывает моё лицо ладонями, поглаживая большими пальцами мои скулы, как будто Тристан не стоит прямо здесь. И когда он прикасается ко мне, я тоже забываю обо всём. Я вижу только его, моего Цезаря, который смотрит на меня своими голубыми глазами. — Я думал о том, что ты ни разу не отступила передо мной. С той самой первой ночи, когда ты могла бы испугаться и подчиниться, ты сопротивлялась мне. Ты бросила мне вызов.
У меня перехватывает дыхание.
— Цезарь…
— Я никогда не встречал более упрямой, способной и свирепой женщины, чем ты, — продолжает он, не сводя с меня пристального взгляда. — Ты будешь прекрасной матерью нашему ребёнку. Я не мог бы представить себе лучшей жены.
Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, а ощущение, что я не могу дышать, усиливается. Ни один мужчина, с которым я пыталась встречаться или спала, никогда не смотрел на
