— она давила на грудь. Ванесса вцепилась пальцами в сиденье, дыхание стало рваным.
— Сбрось скорость, — хрипло попросила она.
Вместо ответа Давид положил вторую руку на руль. И ускорился. Ванесса вскрикнула, но звук утонул в реве мотора. Трасса летела навстречу, фары выхватывали из темноты асфальт, обочины, редкие знаки. Сердце билось так, будто пыталось вырваться.
— Давид, остановись! — уже почти сорвалась она. Он не ответил.
Дорога свернула на старую, заброшенную трассу. Ванесса почувствовала, как страх накрывает с головой: ладони вспотели, в горле встал ком, в глазах защипало. Машину чуть повело — и она закричала. Но вместо удара — идеальный вход в поворот.
Внедорожник лёг на дугу так плавно, будто асфальт был продолжением руля. Ещё поворот. Ещё. Скорость, вместо того чтобы пугать, начала… менять ощущение. Страх вдруг отступил. Его вытеснило что-то острое, горячее, пульсирующее. Адреналин ударил в кровь, мысли спутались, тело стало лёгким, почти невесомым. Сердце билось быстро, но уже не от ужаса. Губы приоткрылись, дыхание стало глубже.
— Что… — выдохнула она, чувствуя, как по коже пробегает дрожь, совсем не похожая на страх.
Внедорожник выскочил с заброшенной трассы и снова оказался на ровной, прямой дороге, ведущей к городу. Давид сбросил газ так же резко, как раньше набрал.
— Останови, — сказала Ванесса.
Голос был хриплым. Жёстким. В нём не осталось ни капли паники. Давид усмехнулся, скользнув по ней взглядом. Эта интонация была ему знакома до боли. До желания.
Он съехал на обочину и резко остановился. В тишине щёлкнул замок ремня — его. Давид рывком отстегнулся, повернулся к ней и одним движением притянул Ванессу к себе, так близко, что она почувствовала его дыхание.
— Вот теперь… — тихо сказал он, глядя ей в глаза, — ты начинаешь вспоминать.
Его губы нашли её без пощады. Это не был поцелуй — это был захват, притязание, попытка стереть годы разлуки одним грубым прикосновением. Он впился в её губы, перекрывая дыхание, воздух, мысль. Ванесса вздрогнула всем телом, её пальцы вцепились в складки его рубашки, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть ближе.
Из её горла вырвался сдавленный стон — звук, рожденный на стыке ярости и забытого, запретного узнавания.
Давид рывком прижал её ещё ближе, стремясь стереть и эти последние миллиметры. Всё его тело было напряжённой струной, и она не могла не почувствовать жёсткий, властный proof его желания, врезавшийся в её бедро. Это воспоминание было тактильным, животным, от него по спине пробежала колючая волна.
Его большие, жёсткие ладони, знавшие когда-то каждую её клетку, скользнули по её спине, ощупывая изгибы позвоночника сквозь тонкую ткань. Движение замедлилось, стало почти нежным, когда они опустились к основанию её спины, к ягодицам. Он чуть сжал их, властно и знакомо, заставив её вздохнуть в его рот. Пальцы перемещались, скользили вверх по её бокам, выписывая на коже невидимые иероглифы памяти.
И вот его большой палец, грубый и горячий, скользнул под низ её водолазки, едва коснувшись обнажённой кожи на талии, намекая на путь дальше, вглубь, к ещё более чувствительным, ещё более уязвимым местам.
И тут она дернулась, как от удара током. Ванесса отстранилась. Всё её тело сжалось в защитном спазме. Руки, только что цеплявшиеся за него, мгновенно прикрыли живот — нехороший, плотный щит. Дыхание её сбилось, но не от страсти. В широко распахнутых глазах, смотревших на него поверх сцепленных пальцев, плескался чистый, первобытный ужас. Не перед ним. Не перед его грубостью. А перед тем, что эта грубость, это прикосновение могло раскрыть.
Давид замер, его дыхание было тяжёлым и хриплым. Он смотрел на её руки, вцепившиеся в собственное тело с таким отчаянием, и ледяная волна понимания, страшнее любого гнева, затопила его. Этот жест. Этот точный, жест защиты.
Он медленно отпрянул. Возбуждение, пылавшее в нём секунду назад, обратилось в пепел. В машине воцарилась тишина, звенящая, как натянутая струна, готовая лопнуть.
Давид медленно вдохнул, будто собирая себя по кускам. Потом так же медленно выдохнул. Он не тянулся к ней больше, не сокращал расстояние — наоборот, чуть откинулся назад, давая ей пространство, но взгляд не отвёл.
— Что ты прячешь? — спросил он негромко.
Голос был глухим, без нажима, но в нём чувствовалось напряжение, сдерживаемое усилием воли. Не приказ. Не угроза. Вопрос, от которого зависело слишком многое.
Ванесса молчала несколько секунд. Пальцы всё ещё были сцеплены на животе, побелевшие от силы, с которой она себя удерживала. Дыхание постепенно выравнивалось, но страх никуда не делся — он просто спрятался глубже.
— Шрам, — наконец сказала она тихо. Одно слово. Почти шёпот. Давид нахмурился:
— Какой шрам?
Она опустила глаза, будто собираясь с духом. Плечи дрогнули.
— Это… — она сглотнула. — Это то, что осталось у меня с того дня. С того дня, как меня похитили.
Слова упали в тишину тяжело, как камни в воду. Давид не сразу ответил. Его челюсть сжалась так, что на виске дёрнулась жила. Он смотрел не на неё — куда-то сквозь лобовое стекло, в темноту, словно видел там что-то своё.
— Согласно медицинской карты, которую сохранил Лирман, у тебя были множественные травмы, но про шрамы в дальнейшем ничего не сказано. Тогда откуда он? — спросил он наконец.
— Я не помню, — коротко ответила Ванесса. — Просто этот шрам… он иногда болит и… выглядит уродливо.
Она осторожно разжала пальцы, но руки всё равно остались рядом с животом, не открываясь полностью — жест был скорее символическим, чем физическим.
— Я не помню, как это произошло, — добавила она. — Но тело помнит. Всегда.
Давид закрыл глаза на мгновение. Когда открыл — в них не осталось ни тени прежнего огня. Только холод и что-то тёмное, опасное, собранное в точку.
— Они заплатят, — сказал он тихо. Не обещая. Констатируя факт. И в этой фразе было больше ярости, чем в любом крике.
Ванесса облизала пересохшие губы, отвела взгляд в сторону, будто пытаясь ухватиться за что-то ускользающее, потом снова посмотрела на него.
— Мы… — она замялась, — мы здесь уже останавливались, да?
Давид чуть прищурился, внимательно наблюдая за ней.
— Да. И не раз, — ответил он спокойно. — Мы сейчас заедем ещё в пару мест. А потом я отвезу тебя в гостиницу.
Она кивнула, медленно, будто соглашаясь не только с маршрутом, но и с чем-то большим. Осторожно попыталась отодвинуться и перелезть на соседнее сидение, вернуть себе место, пространство, воздух. Но Давид не дал ей этого сделать.
Он подался вперёд и поцеловал её мягко, почти бережно — не требуя, не настаивая. Этот поцелуй был совсем другим: не давил, не ломал,
