в которой смешались ярость, отчаяние и давняя, невыносимая боль.
— Ты спрашиваешь, почему? Потому что я люблю тебя! Я любила все годы нашего знакомства! Ещё со школы! А ты не видел меня! Ты видел только её! Серую, нищую мышь, не умеющую связать двух слов! Она недостойна тебя! Я всегда знала это! И освободила тебя от неё! Дала шанс стать тем, кем ты стал! Сильным! Успешным! Без неё! Это всё благодаря мне!
Она почти не дышит, грудь с силой вздымается, тушь расплылась под глазами, делая её похожей на растрёпанную, несчастную птицу, попавшую в силки.
Я смотрю на неё и чувствую, как ярость во мне остывает, превращаясь во что-то другое. В омерзение. В леденящую, абсолютную пустоту. Передо мной не человек, а чудовище. Порождение тьмы и эгоизма.
— Ты… освободила меня? — произношу это так тихо, что она замирает, прислушиваясь. — Ты подарила мне восемь лет ада! Восемь лет, когда я думал, что меня предали! Что моего ребёнка… нет в живых по моей вине. Ты украла у меня сына. Украла любовь всей моей жизни. Ты сломала Алёну. Обрекла мать моего ребёнка на нищету и одиночество. И ты называешь это любовью?
Я подхожу к ней вплотную. Она отшатывается, видя выражение моего лица.
— Твоя любовь — яд, Вероника. Это болезнь самовлюблённой эгоистки. Самое мерзкое и отвратительное, что только может быть на свете. Я презираю тебя. Мне противно от одной мысли, что все эти годы ты была рядом. Улыбалась мне, притворялась другом.
Она плачет. Тихо, беззвучно, слёзы катятся по её щекам, смывая макияж, обнажая настоящее, искажённое болью лицо.
— Олег, прости… Я не думала… Я просто… я так тебя любила…
— Молчи! — останавливаю её. Во мне нет ни капли жалости. Там только пепел. — Ни одного слова больше. С сегодняшнего дня ты уволена. Ты больше не работаешь в моей компании. Ты не подходишь к моему сыну. Ты не подходишь к Алёне. Если я хоть раз увижу тебя рядом с ними, если ты попытаешься им навредить, я уничтожу тебя, твою карьеру, твою репутацию. Вытравлю тебя из этого города, как вытравливают заразу. Я не шучу. Убирайся.
Она стоит ещё несколько секунд, потом, всхлипывая, хватает сумку и бежит к выходу. Дверь за ней захлопывается.
Я остаюсь один. Тишина в кабинете снова обволакивает меня, но теперь она другая. Она звенящая. Я подхожу к окну, упираюсь лбом в холодное стекло. Во мне бушует ураган. Отвращение к Веронике. Ненависть к самому себе за то, что был так слеп. Боль за Алёну. За те годы, что она провела в одиночестве. И страх. Дикий, всепоглощающий страх, что я опоздал. Что уже ничего нельзя исправить. Что её сердце разбито окончательно, и ничто не сможет склеить осколки, в которые я его превратил своей трусостью, а Вероника — ложью.
Закрываю глаза и вижу его лицо моего сына. Дениса. Настороженный, недоверчивый взгляд. Его глаза — мои глаза.
И понимаю, что теперь всё зависит только от меня. От того, хватит ли у меня сил, мужества и времени, чтобы заслужить прощение. Чтобы стать тем, кем я должен был стать много лет назад. Мужчиной. Отцом.
Глава 8
Олег
Я стою под дверью её дома и не могу постучать. Рука поднимается и падает, как плеть. Сердце колотится в горле, сухо и часто. За этой дверью — жизнь, которую я не прожил. За этой дверью — мой сын. И тишина, что копилась эти долгие годы. Теперь она стала густой, как смола. Мне придётся продираться через неё. Через боль, через стену недоверия, что я сам и возвёл малодушием.
Я знаю подлую, грязную правду о Веронике. Знание жжёт мне изнутри. Но правда о лицемерной предательнице — не оправдание для меня. Ничто не может быть оправданием. Корень зла — я. Я дал Веронике козыри, и вложил в её руки оружие против нас, испугавшись ответственности.
Делаю глубокий вдох и всё-таки стучу. Стук получается тихим, неуверенным. Я и сейчас боюсь. Боюсь взгляда Алёны, её боли, её справедливого гнева. Хоть не имею права трусить. Не теперь.
За дверью слышатся осторожные шаги. Щёлкнул замок. Дверь на цепочке приоткрывается. В щели я вижу её глаз. Большой, цвета ореха. В нём нет ни удивления, ни злости. Одна лишь усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость, будто не живёт, а несёт на своих плечах неподъёмный груз.
— Тебе чего? — голос тихий и хриплый. В нём нет ни страха, ни интереса.
— Алёна. Пожалуйста. Можно войти? Мне нужно тебе кое-что сказать. Всего на пять минут… — Я не умоляю, а говорю спокойно. Твёрдо.
Она медленно, словно нехотя, закрывает дверь. Слышу, как скрипит цепочка, и створка открывается полностью. Алёна отходит в сторону, пропуская меня. Я захожу в маленький, но уютный домик. Пахнет чаем и свежей выпечкой. На столе в кухне разложены тетрадки, цветные карандаши. Дениса нет, наверное, уже спит.
Она не предлагает мне присесть. Сама стоит у стены, обхватив себя руками, будто ей холодно. Смотрит куда-то мимо меня, в окно, на тёмный вечерний город.
Я стою посреди комнаты и молчу. Не знаю, с чего начать. Все слова, что я готовил по дороге, кажутся сейчас фальшивыми, ненужными. Оправданиями, прикрытыми покаянием.
— Я видел Веронику, — наконец продавливаю через горло. — Я поговорил с ней.
Алёна вздрагивает. Пустой взгляд на секунду возвращается ко мне, в нём мелькает что-то живое — страх, насторожённость.
— И что? Она тебе ещё что-то наговорила? Придумала новую историю?
— Нет, — качаю головой я. — Она во всём призналась. Во всём. Ту фотографию сделала, когда пришла в гости после моего дня рождения. Я пьяный спал, а ты ушла в магазин.
Наблюдаю, как по бледному лицу медленно расползается дрожь. Алёна закрывает глаза, смыкает веки, и по щекам беззвучно скатываются две слезинки. Она не плачет. Просто не в силах сдержать влагу, что вырывается наружу. Она продолжает стоять с закрытыми глазами, и молчит. Её молчание страшнее крика.
— Я не пришёл оправдываться, Алёна, — говорю тихо, но чётко. — Ни моё незнание, ни ложь Вероники — не оправдывает того, что случилось тогда. Мои слова, страх, давление на тебя. Ты права. Я испугался, что будущее наступает слишком быстро, и струсил. Сказал ужасные слова, о которых буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Дал повод усомниться во мне. Я дал Веронике почву, на которой она вырастила свою ложь. Всё началось с меня. С моей трусости.
Она открывает глаза и смотрит на меня. В её взгляде нет
