успело шагнуть в новую эру.
Когда эта пытка заканчивается, и меня выкатывают из технологичного саркофага, от облегчения я готова расцеловать всех и каждого.
Конечно, кроме сморчка Сафонова.
В каморке рядом с пыточной скидываю с себя прозрачную ночнушку, в которую меня обрядили на манер городской сумасшедшей.
Натягиваю джинсы и тянусь к лифчику. И в этот момент дверь открывается.
— Заня… — слова застревают в горле, когда я вижу, кого там нелегкая принесла.
Белобрысый прыщ собственной персоной. Стоит и пялится.
Инстинктивно прижимаю руки к груди и сурикатом замираю под оценивающим, наглым взглядом.
Резко отворачиваюсь, лишая себя тактического преимущества — вздумай сейчас бабуин открыть варежку, и я не разберу половины слов.
Стыд колючими разрядами жалит кожу.
Наплевав на лифак, пулей ныряю в вырез футболки, стараясь не думать, в чем она уляпана. Это томатный, мать его, сок!
Повернув башку в сторону благородной личинки, зло бросаю:
— Тебя не учили стучаться прежде, чем входить?
Он вопросительно задирает бровь.
— Тебе-то какая разница?
Вместо ответа пожимаю плечами.
Хрена лысого я признаюсь этому утырку, что стук в дверь я слышу… как и его противный голос.
— Учили. — Гаденыш складывает руки на груди, будто спецом приперся сюда заценить мои сиськи. — Но я вечно путаю. Поэтому для меня нет закрытых дверей.
— Оно и видно! — Поджимаю губы, припоминая, как он вломился ко мне в туалетную кабинку в клубе.
Всего пара дней прошло, а я этого вонючего клопа уже на дух не перевариваю.
— И, кстати, я стучал, — нагло заявляет он, продолжая пожирать меня глазами. Чувствую его взгляд на уровне моей груди и злюсь еще сильнее.
— Зачетная надпись. — Скалится, перекатываясь с пятки на носок. — Твой девиз по жизни? А как же «анал спасет мир»? Или она у тебя уже набита на заднице?
— С каждым твоим словом, гандон, — рычу, — мне все сильнее хочется заняться твоим просвещением. Желательно вколачивая эти бесценные знания в твою пустую черепную коробку… но, может, через задницу и быстрее дойдет. Только скажи!
— Ты слишком много на себя берешь, Ведьма, — отбривает подачу Сафонов… и захлопывает дверь. С этой стороны.
А через мгновение я уже прижата к стене. Дергаюсь, но гад наваливается всем телом, сокращая расстояние между нашими лицами до жалких сантиметров.
Меня окутывает его запахом. Невольно втягиваю аромат глубже. Соленый морской ветер, кожа и бергамот.
Уютно, тепло и как-то лично.
Так не могут пахнуть избалованные придурки. Так пахнет кто-то… свой.
Полные губы мажора дергаются, складываясь в слова:
— А теперь слушай…
Он презрительно кривится, явно поняв всю патовость ситуации.
Глухая и «слушай».
Но не успеваю пройтись ядовитой бритвой по его промашке, как ловлю в серых глазах предвестники надвигающейся бури.
— …тогда читай по губам, Ве-ра.
13. Вера. Гаденыш
— Читай по губам, Ве-ра, и хорошенько запомни. — Искаженный механический голос мажора вибрирует у меня в голове.
— Я никогда не был терпеливым человеком. И ты со своим грязным ртом и обезьяньими ужимками у меня вот уже где! — Сафонов ребром свободной ладони резко чиркает по своей шее.
Каждая мышца его лица напряжена, скулы резко очерчены, губы поджаты, ноздри не так давно зафаршмаченного носа сердито раздуты. Не нужно быть профи в физиогномике, чтобы догадаться — белобрысый пуп Земли в бешенстве.
Дергаюсь, пытаясь выскользнуть из этих недо-объятий, но Сафонов ловко блокирует эту попытку. Хватает мои руки и фиксирует у меня над головой — не рыпнуться.
Какого хера?!
А вот сейчас уже не смешно. Этот кабан весит в два раза больше, чем я, выше меня на башку и сильнее физически. И он абсолютно точно трезв.
— Неужели я тебя задела? — бравирую, не отрывая взгляда от его перекошенного гневом лица.
Я чувствую, как предательски дрожат поджилки, но изо всех сил стараюсь не показывать страха.
— Ой, мне так жаль! — тяну с издевкой. — Ты, главное, не плачь… хотя нет, лучше выплакайся, а то еще помрешь такой невъебенный от отека мозга. Правда, чему там отекать?..
Его глаза опасно сужаются. Сафонов наклоняется еще ближе, так что я вижу каждую темную крапинку на светло-серой радужке, каждую жесткую морщинку в уголках глаз. Его губы растягиваются в подобие улыбки, когда он отбивает с паузами:
— Еще одно слово, Ведьма, и я нарушу свое правило — не мараться в грязи… и заткну твой рот. Очень действенным способом.
Я оскаливаюсь, чувствуя, как дрожь бежит по спине.
— Боюсь, меня стошнит от твоих «действенных способов».
В ответ его лицо искажается странной эмоцией. Триумф, предвкушение?..
Не успеваю я и пикнуть, как Сафонов резко подается вперед. Наваливается на меня своей тушей, вдавливая в стену всем весом и лишая воздуха. Коленом жестко вклинивается между моих ног, распиная меня и лишая возможности лягнуть мудака по яйцам.
Мне бы закричать, но урод не дает нормально сделать вдох.
Его пальцы, шершавые и горячие, впиваются в обнаженную полоску кожи на животе, а затем резко рвут вверх, под футболку. Кожа под его ладонями вспыхивает. Меня жалит разрядами тока.
— Не на… — сиплю, панически дергаясь в его хватке.
И резко замираю, когда ладонь останавливается в сантиметрах от моей груди.
Дышу как паровоз, не в силах поверить в происходящее. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот прорвет кожу.
Внутри все кипит от негодования и ядовитой ненависти. Но тело, как в самом страшном кошмаре, предательски цепенеет и не способно дать отпор.
Из паралича меня выдергивает уверенное касание подушечкой большого пальца к нежной коже под ареолой соска.
Вздрагиваю, как от удара током, и смотрю прямо на своего мучителя, чувствуя, как глаза жжет от подступивших близко-близко слез.
Гаденыш не отворачивается, пригвождая меня к месту одним лишь взглядом.
— Что же ты замолчала, Ведьма? Неужто растеряла все свои дерьмо-словечки? — с издевкой протягивает он.
И будто нарочно несколько раз ощутимо проводит по тому месту, где набита моя татушка — крохотная оливковая ветвь.
Втягиваю сквозь зубы воздух, когда наглые пальцы ложатся на полушарие груди и резко сжимаются.
Зрачки урода неожиданно расширяются на максимум, поглощая серую радужку. Он сокращает расстояние между нашими лицами до минимума. Его мятное дыхание овевает мои губы.
Сместив ладонь с моей груди на шею, он слегка сжимает пальцы. Мой пульс стучит стаккато.
— Не зли меня больше, Вера, — произносит этот маньяк.
— А то что… отшлепаешь? — стиснув челюсть, цежу я.
Господи, кто тянет меня за язык?!
Его лицо внезапно смягчается.
— М-м-м… Не подыгрывай моим фантазиям. Иначе… я сделаю для тебя исключение.
И так же внезапно, как и утрамбовал в стену, белобрысый отморозок
