Тим убирает руки в карманы брюк. — Давай уже, собирайся, а то опоздаем.
Решительно топаю в гардеробную и открываю чехол.
Святые ежики!
— Да ты издеваешься, — произношу тихо, а руки уже сами вытягивают нежную ткань, похожую на паутинку.
Выхожу к Тиму и ерничаю, пытаясь скрыть волнение:
— Мне не хватает только бабушки Императрицы и кулона «До встречи в Париже».
— Анастасии Романовне не брякни такого, запилит, — ржет Тим и чмокает в губы.
— Ты прекрасна, Ведьма! У меня привстал.
Поспешно выбираюсь из жарких объятий, потому что уже на опыте. Сафонову на всё становится похер, когда дело касается секса.
— Но-но-но, не сметь меня лапать! — грожу ему пальцем и ловлю наше отражение в большом зеркале.
Красиво.
На фоне крупного Тима кажусь статуэткой.
Чернильный бархат облегает фигуру как вторая кожа, небольшой шлейф из прозрачной паутинки тянется за спиной как крылья феи. Как в сказке.
Зачарованно смотрю на нас и прикусываю губу
— Ты очень соблазнительно это делаешь, — произносит хрипло Тим, касаясь кромки моего уха горячими губами.
Спускается на шею, плечо…
— Может, ну нахер эту оперу?
— Нет уж! — Мотаю головой. — Поехали.
Когда мы подъезжаем к театру оперы и балета, вся моя уверенность куда-то улетучивается.
Начинаю грызть ногти, доводя свой маникюр до состояния «идеально».
Вопросительно поворачиваю голову к Тиму. Он без слов понимает меня и отвечает со своей привычной улыбочкой:
— Не ссы, прорвемся.
Его большая горячая ладонь накрывает мои сцепленные в замок пальцы.
Я хочу съязвить что-то колкое, но Тим уже отпускает меня и, хлопнув дверью, огибает капот, чтобы подать руку.
— Прошу!
В театре разодетые мадамы и их кавалеры снуют туда-сюда, как косяк селедок, поблескивая золотыми и серебряными обвесами.
Тим тянет меня дальше, вверх по лестнице, и останавливается только у задрапированного красным бархатом балкона.
— Обалдеть! — восклицаю и ловлю его взгляд.
Тим жует улыбку и мягко подталкивает оторопевшую меня под зад.
Усаживаемся в первом ряду кресел. Опираюсь локтями и жадно всё разглядываю.
Вид — закачаешься! Сцена как на ладони. Оркестровая яма в мягкой подсветке. Да мне даже видно проклевывающуюся лысину на голове дирижера и пунцовые щеки у толстяка с огромной трубой. Сухая, как палка, тетка деловито откидывает крышку на клавишах огромного органа.
Народ потихоньку заполняет все места. Рядом присаживается старушка с моноклем в руках и, поджав губы в куриную жопку, неодобрительно косится на мои волосы.
Распрямляюсь, пряча от бабульки покоцанный маникюр.
— О, чуть не забыл! — Тим хлопает себя по лбу и жестом фокусника вытаскивает из кармана… тонкие перчатки!
Они точь-в-точь повторяют рисунок моих «крыльев» и надежно прячут от глазастой бабули мои руки.
Расслабляюсь. Будто именно перчаток мне не хватало больше всего.
— Спасибо, — шепчу Тиму.
А потом начинается представление.
Органная музыка проникает мне под кожу, вызывая неконтролируемое нашествие мурашек. Солисты исполняют арии, беря немыслимо высокие ноты.
Все два часа концерта я сижу, не дыша. Под конец слезы начинают печь глаза, потому что я никогда еще не слышала такой красоты.
Растроганно промакиваю уголки губ и не жалею ладоней, аплодируя и крича: «Браво».
Лысеющий маэстро раскланивается, вертясь как флюгер.
Скашиваю глаза на бабульку:
— И как, юная леди, вам понравилось? — она обращается явно ко мне.
И я не сдерживая широкой улыбки, кричу:
— Боже, это было так прекрасно, что я чуть не обоссалась от счастья!
