Теймураза не терпит возражений.
— Я спросил, что происходит⁈ — не унимается Дамир, но его голос уже теряет уверенность. Он видит только спину отца и, наверное, мои босые ступни, выглядывающие из-за него.
Я замираю, прижавшись лбом к его спине. Чувствую тепло его тела, запах дорогого дерева и кожи. Стыд накатывает такой горячей волной, что темнеет в глазах. Он закрыл меня. Прямо так. Потому что я стою тут в его рубашке, на которой не застегнуто ни одной пуговицы. Потому что под ней — это белоснежное кружево, которое теперь видели оба. Потому что ситуация кричащая, неприличная, и он первым делом не стал что-то объяснять, а спрятал меня.
Боже, боже, боже. Ну всё. Всё кончено.
Теперь-то он точно всё понял. Что мы тут делали. Как я выгляжу. Он увидел, он всё видел. И его вещи на улице… Теймур выбросил его вещи? Из-за меня? Нет, это кошмар. Это какой-то сюрреалистический кошмар. Мне нужно исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Но за его спиной так… безопасно. О, Господи, я сошла с ума.
— То, что происходит, Дамир, — говорит Теймураз ледяным тоном, не оборачиваясь, — это последствия твоего малодушия. Ты публично унизил эту девушку. Ты отказался от ответственности. Теперь она — моя ответственность. Моя жена. А в доме, где живет моя жена, для тебя больше нет места.
Его слова падают, как тяжелые камни. Я не дышу. Жена. Он сказал это вслух, при нём.
— Что⁈ — голос Дамира срывается в визгливый фальцет. — Ты… Вы… С ней⁈ Отец, да вы с ума сошли! Она же моя… она…
— Она никогда не была твоей, — поправляет Теймураз, и в его голосе впервые слышится нечто опасное, животное. — Все это время ты играл на её доверии и бросил в самый ответственный момент. Но теперь она — моя. И если ты ещё раз посмотришь на неё тем взглядом, я лично вынесу тебя за порог. Понятно?
Я чувствую, как напряжены мышцы спины Барсова. Чувствую, как бьется его сердце — не так часто, как моё, но сильно, мощно, как удары молота.
Потом — сдавленное рычание, тяжелые шаги, и дверь захлопывается с таким грохотом, что вздрагивают стены.
Только тогда Теймур медленно, осторожно поворачивается. Его лицо — каменная маска, но в глазах бушует ураган. Он смотрит на меня, на мои широко раскрытые глаза, на руки, бессознательно сжимающие полы его рубашки на моей груди.
И его взгляд снова опускается ниже моего лица. На кружева. На мою кожу, покрытую мурашками. И в этом взгляде уже нет прежней ярости. Есть что-то другое. Непоправимое.
Воздух, который только что был наэлектризован яростью и чем-то ещё, теперь густой и тяжёлый, как свинец.
Что я наделала. Что я, черт возьми, наделала? Это не месть. Это… это безумие. Я поцеловала Теймураза Барсова. И он… он ответил. А главное как ответил! Можно подумать мы с ним давние любовники, которые год не виделись…
Горячий и удушливый стыд накрывает с головой. Я отпускаю рубашку, как будто она горит, и отступаю на шаг, натыкаясь на край кровати.
— Мне… мне нужно извиниться, — голос звучит жалко и сдавленно. — Это были обстоятельства. Стресс. Я… я не в себе. Я не думала. Это была ошибка. Большая, непростительная ошибка. Больше это никогда, слышите, никогда не повторится. Простите. Простите, пожалуйста.
Я тараторю, не глядя на него, обращаясь куда-то в сторону его груди. Готова провалиться сквозь землю. Он должен понять. Должен отнести это на счёт моего потрясения, на счёт истерики. Он же взрослый, мудрый. Он должен отмахнуться.
Но он молчит. Молчит так долго, что я не выдерживаю и поднимаю на него глаза.
Теймур стоит неподвижно. Его лицо — всё та же безупречная маска, но что-то в нём изменилось. Исчезла та животная уверенность, что была после поцелуя. Исчезла и ледяная ярость, обращённая к сыну. В его чёрных глазах — пустота. И кажется, в самом центре этой пустоты — крошечная, едва различимая трещина. Он смотрит на меня так, будто видит впервые.
— Ошибка? — произносит он наконец. Только одно слово. Голос тихий, ровный, но в нём что-то дрогнуло, будто лопнула струна.
Я киваю, слишком быстро, слишком нервно.
— Да. Да, конечно, ошибка. Я была не в себе. Вы же понимаете, после всего, что случилось…
Он продолжает смотреть. Что он испытывает теперь? Разочарование? Горечь? Злость? Нет, не злость. Что-то более глубокое и уязвимое скрывается в этих загадочных глазах. И это пугает меня ещё сильнее. Почему он так реагирует? Почему не облегчённо вздыхает, что эта нелепая сцена закончилась?
— Я… я очень устала, — говорю я, ломая этот невыносимый взгляд. — Мне нужно… я хотела бы просто лечь спать. Если можно.
Ещё мгновение тишины. Потом он отводит глаза, и его лицо вновь становится непроницаемым, деловым.
— Да. Конечно.
Он делает шаг к двери, но не уходит, а замирает на пороге, не глядя на меня.
— Тебе принесут одежду. И ужин. В комнату, — он говорит это в пространство перед собой. — Ты можешь остаться здесь. Это самая тихая комната. Я займу гостевую спальню.
И уходит, не оглядываясь. Просто закрывает за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком.
Я остаюсь посреди огромной, чужой спальни, в его не застёгнутой рубашке, в полном ступоре. Сердце колотится где-то в горле. В голове — каша из стыда, страха и этого странного, щемящего чувства, которое появилось, когда он сказал: «Ошибка?». Почему он так сказал? Почему он выглядел… почти раненым?
Нет. Нет, это показалось. Стресс. Усталость. Он просто был в шоке от моей наглости, а я всё накрутила.
Он — Теймураз Барсов.
У него не может быть таких глупых, таких человеческих реакций. Он сделан из гранита и стали. А этот поцелуй… это был адреналин. Чувство власти. Месть Дамиру. Всё. Больше ничего. И его ответ… наверное, просто мужская реакция. Инстинкт. Да. Так и есть. Надо просто выспаться, и завтра всё встанет на свои места. Он одумается, я одумаюсь. Всё будет как надо.
Я механически подхожу к окну, смотрю в темноту сада. Внутри — ледяная пустота и почему-то предательская дрожь в руках, которую я не могу остановить.
Проходит возможно полчаса, как я слышу тихий стук в дверь.
— Войдите, — говорю я, не оборачиваясь.
Входит взрослая женщина в строгом темном платье — та самая, Мария, которую я частенько видела в доме. Она несёт
