не наступило. Наступило «навсегда». И это было лучше любой мечты. Потому что было — нашим.
Эпилог
Теймур
Я никогда не думал, что в моей жизни может быть так тихо. Не тишина пустого кабинета или бессонной ночи. А эта густая, сладкая, наполненная смыслом. Она звучит дыханием моей жены у меня под боком, сопением сына в радионяне на тумбе и легким посапыванием дочери за стеной.
Смотрю на Лею. Спящая, она кажется ещё более хрупкой, чем наяву. Рыжие волосы рассыпаны по моей подушке, ресницы тенью лежат на щеках. Я помню каждую её эмоцию того дня, когда она сказала «да» без раздумий. Слёзы, улыбку, ту абсолютную, обескураживающую веру в нас. Она до сих пор смотрит на меня так иногда — будто я не Теймураз Барсов, построивший империю на строгости и расчёте, а какое-то чудо. А это чудо — она. Всё, что есть светлого в моей жизни, пришло с ней.
Мои мысли прерывает кряхтение из радионяны. Эмиль. Мой сын. До сих пор, когда произношу эти два слова, где-то глубоко внутри сжимается что-то тёплое и неуклюжее. Я осторожно, чтобы не разбудить Лею, сползаю с кровати и подхожу к кроватке.
Эмиль ворочается, сморщенный, серьезный, даже во сне. Уже виден характер. Беру его на руки этот тёплый, доверчивый комочек, пахнущий молоком и чистотой и в очередной раз чувствую, как всё внутри настраивается на один, единственно важный лад. Защитить. Обеспечить. Любить.
Прохожу мимо комнаты Айи. Доченька. Моя принцесса, которая свела с ума с первого своего крика. Спит, зажав в руке мою печатку, которую утащила днём «посмотреть». Я не отобрал. Пусть держит. В её упрямом, очаровательном лице я иногда вижу ту самую, давно утраченную сестру. Но чаще — её мать. Такую же сильную в своей нежности.
Полгода назад, когда Лея показала мне тест, мой мир встал на место. Ось, вокруг которой бесцельно вращались годы, наконец обрела смысл. Все эти бессонные ночи, потраченные на строительство империи из стекла и бетона, — они были не для того, чтобы оставить наследство. Они были для того, чтобы построить колыбель. Для этого тепла, что сейчас спит в моих руках. Для этого смеха, что теперь звенит в этих стенах.
Я помню тот разговор про печатку. Фамильную реликвию, о которой думал десятилетиями, как о символе передачи власти, фамилии, долга. Я с такой серьезностью достал её… А этот маленький барсёнок просто потянул её в свой беззубый рот.
Я ничего не должен передать ему, кроме этого чувства, что ты защищён, что ты любим не за что-то, а просто потому, что ты есть. Моё наследие — не фирмы и не печатка. Это — они. Лея. Айя. Эмиль. Их улыбки, их здоровье, их будущее, которое я смогу сделать безоблачным.
Сажусь в кресло у окна с сыном на руках. За стеклом спящий город, часть которого когда-то была моей единственной семьёй. Теперь моя вселенная здесь, в этой комнате. Я закрываю глаза, прижимая к груди Эмиля, и чувствую не тяжесть лет или ответственности. Я чувствую лёгкость. Лёгкость человека, который наконец-то дома, который больше не ищет, который нашёл.
Лея просыпается через полчаса. Находит нас в кресле. Подходит, садится на подлокотник, её рука ложится мне на плечо, а губы касаются виска.
— Всё в порядке? — шепчет она.
— Всё совершенно, — отвечаю я.
И так будет всегда пока бьётся моё сердце. Его ритм будет отмерять не сделки и контракты, а эти тихие ночи, эти утренние улыбки, эту пронзительную, выстраданную и такую безоговорочную полноту.
Я строил крепости, а оказалось, что вселенная помещается в ладонях у меня на груди. И имя ей — семья.
