этого. Каждую секунду. Свободно. А не потому, что тебе некуда идти.
Он вытер мои слёзы большими пальцами.
— Я не собираюсь тебя терять. Я буду биться до последнего, чтобы этого не случилось. Но если я завтра попаду под машину, — он не позволил мне возразить, прижав палец к моим губам, — если случится чудо, и мы проживём сто лет, но ты когда-нибудь устанешь от моего характера… я хочу быть уверенным, что ты будешь в безопасности. Всегда. Это не план «Б», солнышко моё. Это часть плана «А». Часть моей заботы о тебе на всю жизнь.
Я смотрю на это суровое, любимое лицо, и постепенно до меня доходит смысл сказанного. Это не недоверие. Это… предельная форма ответственности. Желание защитить меня от любых поворотов судьбы, даже от него самого. Так по-Барсовски — жёстко, практично, но в основе лежит та самая безусловная преданность, которую он дарит только мне.
Истерика отступила, сменившись глухой, щемящей нежностью. Я обнимаю мужа, прижимаюсь к его груди, чувствуя, как сильно бьются наши сердца.
— Я не устану, — прошептала я ему в рубашку. — И ты не попадёшь под машину. Потому что я не переживу этого. Мне не нужны твои компании. Мне нужен ты. Просто ты. Ты — моя единственная необходимая «подушка». У меня есть диплом, в конце концов, я смогу работать.
Тей рассмеялся, с облегчением, и поцеловал меня в макушку.
— Тогда считай это… приданым жениха, — сказал он, и в голосе снова зазвучала лёгкость. — Чтобы все знали, какую бесценную невесту я себе нашёл. И как я дорожу ею.
В тот вечер мы подписали документы не как фиктивную сделку, а как ещё одну клятву. Клятву делиться всем — и радостью, и трудностями, и тем, что у нас есть.
Глава 26
Всего полгода с того утра, когда я проснулась в его постели, а мир за окном казался хрупким и новым, как тонкий весенний лёд. Но эти полгода вместили в себя целую жизнь. Тишину, в которой слышно биение двух сердец. Смех за завтраком. Его твёрдую руку на моей талии, когда мы засыпаем. И странную, чудесную усталость, что начала накрывать меня последние пару недель.
Я списывала её на счастье. На то, что наконец-то можно просто жить, не оглядываясь. Всё пришло в норму: еда по часам, долгие прогулки в парке, который Тей меня отвозил, потому что «мне нужен воздух», и его уверенные шаги рядом. Никакого стресса. Только он. Только любовь, такая глубокая и спокойная, что иногда я просыпалась ночью, чтобы просто посмотреть на него и убедиться — это не сон.
Тест я купила почти шутки ради. Просто, потому что цикл сбился в очередной раз, не смотря на лечение от врача. И потому что в глубине души уже жила безумная, трепетная надежда. Я сделала всё, как в инструкции, и поставила белую палочку на край раковины, боясь дышать. А потом пошла варить кофе, чтобы не сходить с ума от ожидания.
Когда я вернулась, на тесте было два ярких, чётких, неоспоримых полоски. Мир не замер. Он, наоборот, заиграл такими красками, о которых я и не подозревала. Я стояла, обхватив раковину холодными пальцами, и смотрела в зеркало на своё отражение — широко раскрытые глаза, губы, сложенные в немое поражение, и румянец, заливающий щёки.
Я даже не дошла до врача в тот день. Я ждала его у двери, сжимая в ладони этот маленький пластиковый ключ от нашего будущего. Тей вошёл, сбрасывая пальто, и сразу всё понял, наверное, по моему лицу, по тому, как я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова.
— Лея? — его голос стал тихим, осторожным. Он подошёл, не сводя с меня глаз.
Я молча протянула Барсову тест. Он взял его большими, такими неуклюжими на фоне хрупкой полоски, пальцами. Смотрел долго. Потом его взгляд медленно поднялся на меня и на дне карих глазах случилось целое извержение чувств: изумление, немыслимая нежность, панический восторг и такая гордость, от которой у меня снова выступили слёзы.
— Солнышко моё, — прошептал он, и мужской голос сорвался. Тей опустился передо мной на колени прямо в прихожей, обхватил мои бёдра и прижался лицом к животу. — Лея, скажи… Правда?
— Правда, — выдохнула я, запуская пальцы в его волосы. — Врач, наверное, потом подтвердит. Но это… это оно. Наше «вдруг что».
Он рассмеялся сдавленным, счастливым звуком, и поднялся, чтобы собрать меня в объятия, такие бережные, будто я никогда не перестану быть хрустальной.
— Это не «вдруг что». Это… главное «что» в моей жизни. Наше чудо.
Чудо родилось девочкой. С моими рыжими волосами и его тёмными, серьёзными глазами. Мы назвали её Айя — в память о его сестре. Теймураз, этот грозный Барсов, превратился в самого трепетного отца на свете. Он носит дочь на руках, поет народные колыбельные своим низким голосом и панически боится дня, когда она сделает первые шаги.
А через два года родился Эмиль. Сын. Наследник. Камень с плеч, как шутил Теймураз, который он наконец-то передаст.
Как-то вечером, когда Айя уже спала в своей розовой комнате, а сынок мирно посапывал у меня на руках, Теймур снял с пальца массивную фамильную печатку из тёмного серебра.
— Вот, — сказал он с торжественной важностью, протягивая её сыну. — Держи, барсёнок. Передаю тебе по наследству. Теперь всё твоё.
Малыш, которому было всего три месяца, тупо уставился на блестящую штуку и сунул её в рот. Тей чертыхнулся и выхватил печатку обратно.
Я не могла сдержать смеха.
— Ну что, могущественный глава клана Барсовых, как ощущения? Нашёл достойного преемника?
Он надел печатку обратно на мизинец и забрал у меня сына, прижимая того к своей широкой груди.
— Знаешь, я думал, это будет самый важный момент в моей жизни. Передача фамильной реликвии. А оказалось, — муж поцеловал макушку Эмиля, а потом меня в губы, — самое главное — это вот они. Ты, и эти два сорванца. А печатка… да пофиг. Может, Айе отдадим. У неё, я чувствую, характер правительницы.
Мы сидели втроём в уютном свете лампы, и тишина дома была наполнена самым главным звуком на свете — звуком счастья. Того самого, которое не покупается, не планируется, а просто живёт с тобой. Дышит, смеётся, иногда плачет по ночам и каждое утро встречает тебя сияющими глазами.
«Вдруг что» так и
