руки на груди.
— Говори, зачем пришёл?
Он протянул мне букет. Розы были роскошные, тёмно-красные, с бархатистыми лепестками и одуряющим ароматом. Штук пятьдесят, не меньше. Наверняка, стоили целое состояние.
— Это тебе. Я хотел… — он запнулся, и на секунду мне показалось, что он действительно волнуется. — Я хотел извиниться. За всё. За Леру, за синяки, за суд, за всё это безумие последних месяцев.
Я молчала, глядя на цветы. Они правда были очень красивые.
— Я был идиотом, — тем временем продолжал Артём. — Полным, законченным идиотом. Ты столько лет была рядом, столько сделала для меня, а я… — он покачал головой, изображая раскаяние. — Я не ценил тебя, Лика. Не понимал, что ты значишь для меня. А теперь, когда тебя нет, осознал.
Я лишь вскинула брови, молча ожидая продолжения.
— Что без тебя я никто. Ты была моей силой, опорой, моим всем. И я хочу, чтобы ты вернулась. Отзови иск, забудем про развод. Начнём сначала, с чистого листа. Я изменюсь, обещаю. Больше никаких измен, никаких скандалов. Только ты и я, как раньше.
Он говорил убедительно, этого у него не отнять. Голос дрожал в нужных местах, глаза страстно блестели, руки, держащие букет, чуть заметно подрагивали. Если бы я не знала его так хорошо, если бы не провела рядом с ним пятнадцать лет, наблюдая, как он играет на камеру после боёв, как изображает скромность на интервью, как врёт спонсорам и журналистам с самым искренним видом, я бы, может, поверила. Но я знала.
— Шикарный букет, — ответила я равнодушно. — Жаль, что ты думаешь, будто ими можно стереть синяки.
Улыбка на его лице дрогнула, но он быстро взял себя в руки.
— Лика, я понимаю, что ты злишься. Имеешь право. Но мы же взрослые люди, я тогда вспылил, не контролировал себя. Мы можем…
— Взрослые люди, — перебила я, — не бьют тех, кто их слабее. Взрослые люди не изменяют своим половинкам. Взрослые люди не подкарауливают бывших спарринг-партнёров в тёмных переулках и не ломают им колени за то, что те осмелились победить на тренировке.
Бывший муж резко побледнел. Впервые за весь разговор в глазах его мелькнуло что-то настоящее: не раскаяние, не нежность, а страх.
— Что за фигню ты несёшь? — прочистив горло, нахмурился он, губы превратились в тонкую линию.
— Неважно, — я выпрямилась, отлепилась от косяка. — Завтра суд вынесет решение. Я получу то, что мне причитается по закону. А потом ты исчезнешь из моей жизни навсегда. Никаких «чистых листов», никаких «начать сначала». Мы закончили, Артём. Давно закончили, просто я слишком долго отказывалась это признавать.
Шагнула было назад, собираясь закрыть дверь, но он вдруг ловко схватил меня за руку и его пальцы сжались на моём запястье знакомой болезненной хваткой.
— Мне не отказывают, Анжела, — прошипел он, и вся маска раскаявшегося грешника слетела с него в одно мгновение. — Если ты думаешь, что какой-то судья…
— Убери руку, — прорычала я тихо. — Или я закричу, и через минуту здесь будет охрана.
Он замер. Мы смотрели друг на друга, и я видела, как в его глазах борются ярость и расчёт. Ярость хотела ударить, сломать, наказать. Расчёт напоминал, что завтра суд, что синяки на моей руке станут ещё одним доказательством против него, что он и так уже на грани.
Расчёт победил.
Горбов разжал пальцы и отступил, лицо его исказилось гримасой такой ненависти, что мне стало страшно, по-настоящему страшно, как не было страшно ни разу за все эти месяцы.
— Ты пожалеешь, — процедил он. — Ты и твой Ворон. Вы оба пожалеете.
Швырнув букет на пол, развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Почувствовала, как дрожат колени, как бешено колотится сердце, как по щекам текут слёзы, которые я не позволяла себе все три месяца. Но это были не слёзы страха и не слёзы жалости к себе.
Это были слёзы облегчения.
Завтра я стану свободной. А послезавтра Ворон выйдет на свой первый бой за два года.
И Артём Горбов пожалеет о том дне, когда решил, что может сломать меня.
Телефон на тумбочке завибрировал. Я вытерла щёки, посмотрела на экран: незнакомый номер. Хотела сбросить, но что-то заставило меня ответить.
— Анжелика Константиновна? — голос был мужской с лёгким южным акцентом. — Простите за поздний звонок. Меня зовут Рустам Алиев, я тренер, работаю с молодыми бойцами. Но хотелось успеть переговорить с вами в числе первых, — по интонации догадалась, что мужчина смущён, — в общем, я слышал, что вы ушли от Горбова, и взялись за Азимова. Я хотел предложить… У меня есть парень, двадцать три года, очень перспективный. Ему нужен хороший менеджер, а лучше вас в этом деле нет никого.
Я опешила настолько, что несколько секунд просто молчала.
— Не понимаю…
— Вы и сами знаете, что в нашем мире слухи разносятся быстро. Уже все в курсе, что вы ушли от Артёма и взялись за Ильяса. И многие считают, что это лучшее, что могло случиться с последним.
— Спасибо, я весьма польщена, — отозолась я, всё ещё не до конца понимая, что происходит. А слёзы на щеках высохли. — Но сейчас у меня нет возможности взять ещё одного спортсмена. Позвоните мне через полгода-год, тогда я, возможно, буду немного посвободнее.
Мы попрощались, и я уже собиралась убрать телефон, когда он зазвонил снова. Другой номер, другой голос, но предложение почти слово в слово такое же: перспективный боец, нужен менеджер, вы лучшая в своём деле, озвученная сумма за ведение пока неизвестного мне спортсмена впечатляла.
Положив трубку, я долго сидела на кровати, глядя на луну. Надо же, моё имя вовсе не ассоциируется с чемпионом Горбовым. Я кому-то интересна как специалист сама по себе. И это открытие невероятно льстило, окрыляя и вселяя надежду…
Улыбаясь против воли, легла спать.
Завтра начнётся новый этап моей жизни. И первым делом я достану контакты Николая Антонова. Уверена, он вполне справится с ролью моего телохранителя.
Глава 11
Будильник прозвенел в семь, но я проснулась раньше и минут двадцать лежала, глядя в потолок, прокручивая в голове всё, что должно было случиться сегодня.
Суд в десять, последнее заседание. Решение, которое изменит мою жизнь.
Встала, приняла душ, высушила волосы. Переоделась в выбранный тёмно-серый, безупречно сидящий, костюм. Минимум косметики, никаких украшений. Посмотрела на себя в зеркало и увидела женщину непривычно спокойную, собранную, готовую ко всему.
Три месяца назад из этого же зеркала на меня смотрел кто-то совсем другой, с выражением отчаяния на лице и бескрайней тоски
