Лекарство Миронова.
Я сделала глоток. Жидкий огонь прошел по пищеводу, согревая изнутри. Он усадил меня на диван и, к моему шоку, сел на пол у моих ног, доставая аптечку.
Ты заболеваешь, - констатировал он, коснувшись моей щеки тыльной стороной ладони.
Температура растет.
39.2, - сказал Матвей Александрович, глядя на градусник, который он сунул мне под мышку
пять минут спустя. - Отлично. Просто отлично.
Он уложил меня в гостевой спальне. Кровать была огромной и мягкой, пахла свежестью.
· Выпей это, - он протянул мне таблетку и стакан воды. - И спи.
· Матвей Александрович... - прошептала я, чувствуя, как сознание уплывает. - Спасибо.
· Спи, горе луковое.
Ночь превратилась в кошмар. Меня бросало то в жар, то в холод. Мне снился отец. Он стоял надо мной с статуэткой Фемиды и кричал, что я должна выйти замуж за Кирилла, иначе он отрубит
голОВу мне.
· Нет... не надо... папа, пожалуйста... - металась я по подушке.
· ЧШ-Ш-Ш... Тихо, Лера. Я здесь. Никто тебя не тронет.
Прохладная рука легла мне на лоб. Я открыла глаза.
Комната была погружена в полумрак, горел только ночник. Матвей Александрович сидел на
краю кровати. Он был в домашней футболке, с взъерошенными волосами, усталый.
Он менял влажное полотенце у меня на лбу.
- Пить... - прохрипела я.
Он тут же поднес к моим губам стакан с водой, придерживая мою голову.
· Пей маленькими глотками.
· Который час? - спросила я, когда горло немного отпустило
· Четыре утра. Температура спала до 38. Жить будешь.
· Вы сидели со мной всю ночь? - поразилась я.
· Кто-то же должен следить, чтобы ты не сбежала в бреду спасать мир или чинить принтеры, -
он слабо улыбнулся.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот надменный сноб в костюме? Где циничный юрист?
Передо мной сидел мужчина, который заботился обо мне так, как никто и никогда.
В груди разлилось тепло, не связанное с лихорадкой.
· Матвей Александрович... - начала я.
· Лера, - он перебил меня мягко, но настойчиво. - Мы не в университете и не в офисе. Я сейчас
меняю тебе компрессы, а ты лежишь в моей футболке. Давай без официоза.
· Хорошо... Матвей.
· Так лучше.
· Матвей... Почему ты такой?
· Какой?
· Добрый. Папа сказал, что ты монстр. Что твоя семья наши враги. Что ты меня используешь.
Матвей напрягся. Его лицо в полумраке стало жестким.
- Твой отец ненавидит меня за грехи моего отца, Лера. Это старая история. Глупая и грязная.
Он положил прохладное полотенце мне на лоб. Жест был уверенным и бережным.
· Но ты здесь не потому, что ты дочь Дмитриенко. А потому, что ты человек, которому нужна помощь. И потому что... - он запнулся, словно хотел сказать что-то еще, но передумал. - Потому что я отвечаю за своих сотрудников. Спи
· Спасибо, - прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют.
· Спи, - повторил он, поднимаясь. - Я буду в соседней комнате. Если станет хуже, зови.
Я закрыла глаза. Сон навалился тяжелым одеялом. Последнее, что я почувствовала - как он поправил одеяло, укрывая меня поплотнее, и тихо вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать меня
В эту ночь мне больше не снился отец. Мне снились руки Матвея - прохладные, сильные и
невероятно надежные.
Утром я проснулась от запаха кофе и солнечного луча, который нагло бил мне прямо в глаз.
Первая мысль: «Я умерла и попала в рай».
Вторая мысль: «В раю не болит голова, а у меня она гудит».
Я разлепила глаза. Незнакомый потолок, огромная кровать. На мне мужская футболка
размером с парус.
Память услужливо подкинула кадры вчерашнего вечера: дождь, руки Матвея, раздевающие
меня..
- О боже, - я накрыла лицо подушкой и простонала. - Какой стыд.
На тумбочке рядом с кроватью стоял стакан воды. таблетки и записка, написанная
размашистым почерком:
«Температуры утром не было. Я уехал в офис. Еда в холодильнике. Из квартиры не
выходить. К дверям не подходить. Отдыхай.»
Я улыбнулась бумажке, как дурочка.
Часы показывали полдень. Я чувствовала себя слабой, как новорожденный котенок, но живой и
дико голодной.
Выползла из спальни и побрела на разведку. Пентхаус при свете дня выглядел еще более
впечатляюще. Здесь не хватало жизни в виде разбросанных подушек, цветов, может быть кота.
На кухне я нашла йогурты и фрукты. Сьев яблоко, я почувствовала прилив сил.
Матвей меня спас. Приютил. Лечил. А я тут лежу барыней. Надо быть полезной.
- Так, Дмитриенко, - скомандовала я себе. - Ты женщина или где? Приготовь ему ужин. Путь к
сердцу мужчины лежит через желудок, а путь к прощению долга, через вкусный ужин.
План был идеальным. Исполнение хромало.
Во-первых, холодильник холостяка поражал аскетизмом: элитный алкоголь, яйца, пармезан и
одинокая куриная грудка, которая, казалось, сама молила о смерти.
Во-вторых, плита у Матвея была сенсорной, умной и, кажется, настроенной против меня.
- Жареная курица с рисом. Что может быть проще? - бормотала я, сражаясь со сковородкой.
Через сорок минут кухня напоминала поле битвы. Рис превратился в клейстер, способный склеивать обои, а курица... скажем так, она была «аль денте» с одной стороны и «уголек» с другой.
В этот момент входная дверь пискнула.
Я замерла с лопаткой в руке. Матвей? Так рано? Сейчас только пять вечера!
Я метнулась в гостиную.
- Лера? - голос Матвея звучал устало.
Он вошел, бросая ключи на тумбочку. Пиджак перекинут через плечо, рубашка расстегнута на две пуговицы, волосы взъерошены. Он выглядел так, словно весь день сражался с драконами в суде.
- Привет, - пискнула я, пряча лопатку за спину. - Ты рано.
Он посмотрел на меня. На его футболку, которая доходила мне до середины бедра, на мои
голые ноги. Его взгляд потемнел, задержавшись на моих коленках чуть дольше положенного.
· Совещание отменили, - он потер шею. - Как самочувствие?
· Жива. Спасибо тебе.
· Что горит? - он принюхался.
· Ничего! - я попятилась к кухне. - Я просто... решила приготовить ужин. В благодарность.
Матвей приподнял бровь и прошел на кухню. Он заглянул в сковородку с черной курицей.
Потом в кастрюлю с рисовым клейстером.
Повисла тишина.
- Это... концептуальное блюдо? - спросил
