перед Давидом — обычное. Перелистывая страницы, он ответил, что Ванесса даже не взглянула в меню.
— Я хочу уйти.
Он не поднял головы.
— Мы поужинаем. Потом я отвезу тебя в общагу, — сказал спокойно, будто речь шла о расписании поездов. — Как ты относишься к морепродуктам?
— Понятия не имею, — огрызнулась она.
Давид приподнял бровь, на секунду задержал на ней взгляд — внимательный, оценивающий. Отметил: не избалована. Не привыкла выбирать из длинных списков. Не привыкла, чтобы за неё платили.
— Можешь заказывать что угодно.
— У меня нет с собой денег.
— Я угощаю.
Она сузила глаза, недоверие встало стеной.
— Зачем?
Он закрыл меню, откинулся на спинку кресла и устало выдохнул, закатив глаза — не театрально, а так, как закатывают их люди, привыкшие, что им не возражают.
— Потому что мне нужно с тобой серьёзно поговорить, Ванесса. А ты упираешься, как будто я зову тебя на эшафот, а не на ужин.
Он наклонился чуть вперёд, понизил голос:
— Расслабься. Я не собираюсь тебя покупать. И не собираюсь держать силой. Но разговор будет. Хочешь ты этого или нет.
Она смотрела на него молча, сжатая, настороженная, и Давид вдруг понял — она не боится ресторана, не боится его денег, не боится даже его самого. Она боится снова поверить, быть зависимой.
Ванесса всё-таки взяла меню. Пальцы скользнули по плотной, слишком гладкой бумаге, буквы плыли — не от усталости, а от внутреннего напряжения, которое не отпускало ни на секунду. Названия блюд ничего ей не говорили: сложные сочетания, иностранные слова, описания соусов, о которых она даже не слышала. Мир, в котором подобное было обыденностью, по-прежнему оставался для неё чужим.
Она пролистала пару страниц, медленно, будто давая себе шанс втянуться, понять правила игры. Не вышло. Ванесса покачала головой, закрыла меню и аккуратно отодвинула его в сторону.
— Я не знаю ничего из этого, — сказала она ровно, без раздражения, но и без стыда. Просто факт.
Давид на мгновение замер. Лишь на долю секунды — слишком коротко, чтобы кто-то заметил, но достаточно, чтобы он сам это почувствовал. Он ожидал капризов, вызова, возможно — демонстративного выбора самого дорогого. Но не этого. Не честной, почти упрямой простоты.
— Рыбу запечённую ешь? — спросил он, повернув голову к ней.
Ванесса пожала плечами и кивнула, будто соглашалась не с блюдом, а с неизбежностью.
— Наверное.
Он слегка усмехнулся уголком губ и едва заметно наклонил голову. Официант возник рядом почти мгновенно, словно всё это время стоял за спиной.
— Нам всего понемногу, — спокойно сказал Давид, не глядя в меню. — Рыбу, закуски, салаты. И мне стейк. Средней прожарки.
Официант кивнул и исчез так же бесшумно, как появился. Они остались одни. В закрытой зоне ресторана было тихо, глухо, будто весь остальной мир остался за плотной стеной стекла и дорогого дерева. Ванесса сидела прямо, скрестив руки на груди, взгляд упорно цеплялся за край стола, за узор на салфетке, за что угодно — только не за него.
Давид откинулся на спинку дивана, расслабленно, уверенно, словно это было его личное пространство, а не арендованный угол ресторана.
— Водишь ты хорошо, — произнёс он наконец, спокойно, будто между прочим. — Но машина у тебя… откровенно дерьмовая.
Ванесса резко вскинула голову. В серых глазах вспыхнуло раздражение, живое, настоящее.
— На что денег хватило, на том и езжу, — отрезала она. — Не всем папочки покупают игрушки за миллионы.
Он не обиделся. Напротив — улыбнулся шире, чувствуя как ещё больше разгорается интерес.
— Именно поэтому и говорю, — ответил Давид. — Я хочу предложить тебе работу. Моим личным водителем. Нормальная машина. Отличная, если точнее. И зарплата такая, что тебе не придётся больше разрываться между клубами, гонками и подработками.
— Нет.
Она даже не дала себе времени подумать, и Давид это уловил. Он не стал давить сразу — лишь чуть прищурился, разглядывая её так, словно оценивал не отказ, а причину, по которой он был произнесён.
— Слишком быстро, — заметил он спокойно. — Ты даже не спросила условий.
— Мне не нужны условия, — отрезала Ванесса. — И подачки тоже.
Он усмехнулся, но без насмешки. Скорее с интересом.
— Это не подачка. Это работа. Ты рулишь — я плачу. Всё честно.
Она отвернулась, уставившись в бокал с водой, к которому так и не притронулась. В отражении стекла мелькнуло её лицо — собранное, холодное, слишком взрослое для своих лет. Давид поймал этот взгляд и вдруг понял: она не играет в независимость. Она за неё держится.
— Ты боишься стать зависимой, — сказал он негромко.
Ванесса вздрогнула, но тут же напряглась сильнее.
— Ты ничего обо мне не знаешь.
— Знаю достаточно, — ответил он спокойно. — Девочка, которая могла бы брать от жизни всё, выбирает тащить себя сама. Значит, кто-то уже показал ей, чем заканчиваются «выгодные предложения».
Она резко подняла на него глаза полные ярости.
— И ты думаешь, что ты — исключение?
— Я думаю, — он наклонился чуть вперёд, понизив голос, — что ты путаешь контроль и защиту.
Она коротко усмехнулась.
— Обычно это одно и то же. Просто под разными вывесками.
Принесли еду. Запахи — тёплые, насыщенные, непривычные — заполнили пространство между ними, будто вторглись без разрешения. Ванесса машинально отодвинула тарелку, словно не имела права к ней прикасаться.
Давид заметил это. Не прокомментировал. Просто разрезал стейк и, не глядя на неё, сказал:
— Я не собираюсь тебя ломать, Ванесса. Это слишком просто и неинтересно.
— Тогда оставь меня в покое.
Он поднял на неё взгляд. В этот раз — прямой, тяжёлый, без игры.
— Не могу. Ты уже внутри моей орбиты. Вопрос только в том, как далеко ты готова зайти, прежде чем поймёшь, что я — не твой враг.
Она медленно взяла вилку. Пальцы дрожали — совсем чуть-чуть, но он заметил.
— А если я не хочу понимать?
— Тогда ты просто будешь сопротивляться дольше, — пожал плечами Давид. — Мне это тоже подходит.
Ванесса сделала первый укус — осторожно, будто проверяя, не отравлено ли. Вкус оказался неожиданно мягким, правильным. Это злило ещё сильнее. Она ненавидела, когда что-то оказывалось лучше, чем она ожидала. И ещё больше — когда Давид оказывался прав хотя бы в мелочах.
Глава 17
Давид заметил это почти сразу — тонкое, едва уловимое изменение. Ванесса всё-таки ела. Не машинально, не из вежливости, а медленно, аккуратно, будто позволяла себе удовольствие, которого давно была лишена. Плечи всё ещё оставались напряжёнными, спина — прямой, взгляд упорно уходил в сторону, но пальцы уже не сжимали приборы так, словно это оружие. Что-то внутри неё сдвинулось,
