А следом раскрывает маленькую ладошку и другой будто смахивает с нее пыль.
— Она тебя прощает, — переводит Семен.
А Марина уже быстро-быстро перебирает пальцами.
— Говорит, что зуб как раз шатался, и она боялась его выдергивать, — продолжает бубнить Семен. — А тут как раз ты, ду… кхм… помог.
— Радуйся! — встревает рыжий. — Это Маринка просто добрая, а мы б тебе накостыляли!
Мелкота шустро рассасывается. Семен топчется рядом.
— Все понял?
— Все, — с усмешкой киваю. — Твоя группа поддержки была очень убедительна.
— Ну на тогда! — Он протягивает мне кулак и ссыпает в ладонь… колпачки со знакомой эмблемой.
— Какого?.. — выдыхаю я.
Семен, успевший удрать в сторону корпуса, кричит мне на бегу:
— Это тебе за Веру! В следующий раз выброшу…
И когда только успели скрутить?!
Подбираю с асфальта труп смартфона и иду к мэрсу. Присаживаюсь и переднего колеса и пялюсь на голый ниппель.
Вот же черти! Реально с моей тачки!
Вспышка раздражения быстро затухает, а на смену ей рвется смех.
Проржавшись, падаю в салон. Стираю влажными салфетками грязь с затылка и качаю башкой:
— Ну надо же, Ведьма, какие у тебя тут, оказывается, защитнички!
Не пропадешь без меня. Потому что дальше нам с тобой не по пути.
К моменту, когда я подъезжаю к офису отца, мое настроение уже находится в нормальном диапазоне, а вот дурное предчувствие никак не хочет меня покидать.
Как оказалось, не зря!
18. Тим. Татьяна
В кабинете отец не один. Что, в принципе, не удивительно. После того, как он решил баллотироваться на пост мэра, с ним постоянно тенью болтается кто-то из команды.
Про себя я их называю темными прислужниками.
Вот и сейчас на меня вылупились сразу трое из них.
Отец же продолжает делать вид, что до хуя занят и не выпускает из рук планшет. Из-за его плеча, почти навалившись на это самое плечо грудью, торчит незнакомая женщина.
Старше меня лет на десять и с мышью Юлией ничего общего.
Она, кстати, тоже тут, сидит тихо в углу и шуршит бумагами.
Пару раз стучу костяшками по дверному косяку, и меня — о, наконец-то! — замечают.
— Ты опоздал, — произносит отец так, будто тут без меня все к хуям успело развалиться раз десять.
— Мне уйти? — нахально заявляю, привалившись к дверному проему.
Мышь Юля замирает. Незнакомка тоже отлипает от батиного плеча и выпрямляется. Прокручивая в руке маркер, с интересом меня разглядывает.
Тоже оценивающе прохожусь глазами по ее фигуре, уделяя чуть больше внимания груди, аппетитно выпирающей в вырезе строгой блузки.
Ниче такая милфа, хоть я и не фанат.
Будто точно зная, о чем я думаю, незнакомка неодобрительно поджимает красные губы и поворачивается к исписанной маркером белой доске.
— Проходи, — бросает с раздражением отец, отрываясь от планшета. — Оставьте нас…
Темные прислужники шустренько тянутся на выход. Даже мышка Юлия проскальзывает мимо в обнимку с кипой бумаг.
Мы остаемся втроем.
Недоуменно смотрю, как красногубая незнакомка стирает какие-то схемы с доски. Губка противно скрипит, и этот скрип действует мне на нервы.
— Ты кое-кого забыл, — подбородком указываю на милфу.
— Леш, я пойду, — она тут же прекращает свое занятие и собирается обойти стол, но батя ловит ее за руку.
— Ты можешь остаться, — непривычно мягко произносит он, не выпуская ее руки, а потом переводит взгляд на меня. — Это не займет много времени.
Не понял. Это че, блядь, сейчас такое было?
Пялюсь на милфу, чувствуя себя последним лохом.
Отец с матерью последние лет пять грызлись как собаки. А этой… Тане ручонку наглаживает и едва из штанов не выпрыгивает.
Фу, блядь, сейчас стошнит!
Внутри вскипает обида.
— Ничего не хочешь мне рассказать? — начинает отец.
Не выдерживаю и парирую:
— А ты? Надеюсь, вызвал меня не для того, чтобы познакомить со своей новой шлюшкой? — едко выдыхаю, проходя к столу. — Или мне сразу называть эту суку мамой?
— Тимофей! — рявкает батя и лупит со всей дури по столу. — Ты что себе позволяешь? Прости, Таня…
— Не стоит извиняться, Леш, — спокойно отзывается она, поглаживая его по плечу. — Все люди взрослые. Мальчик переживает непростой период. Думаю, он сейчас остынет и сам передо мной извинится.
Думает она, блядь.
От «мальчика» меня вообще вштыривает не по-детски.
— Да пошла ты…
— Тимофей!
Непримиримо сверлю отца взглядом. У меня ебанный черный пояс по упрямству.
Он тяжело вздыхает:
— Таня, это невоспитанное хамло — мой сын Тимофей. Тимофей, это…
— Я слышал, — перебиваю и прохожу мимо сучки к панорамному окну.
Мне хочется разбомбить весь этот чертов кабинет. Потому что я видел, какими взглядами обменялись отец с этой сисястой Татьяной.
— Она возглавляет отдел пиара… — раздается из-за спины напряженный голос отца.
Оборачиваюсь и смеряю эту долбанную пиарщицу злым взглядом. Ну прямо сама невинность.
— И давно ты с ней спишь? — игноря сучку, продолжаю пробивать страйки.
— Тимофей!
От гнева у отца вена вздувается на лбу, лицо багровеет. Он несколько раз дергает галстук, будто ему не хватает кислорода. Хотя сплит ебашит так, что у меня спина уже заледенела.
— Леша! — с криком бросается к нему сучка Таня и помогает ослабить узел. — Сердце, да?!. Сейчас… сейчас, попей воды…
Она подает ему стакан и выщелкивает из стандарта пару таблеток. И все с такими взглядами, что только слепой не заметит очевидного.
Отец изменяет маме. Изменяет, даже, сука, особо не скрываясь. И судя по их воркованию — давно.
С силой стискиваю зубы. Горечь растекается во рту маслянистой пленкой, не сплюнуть, не сглотнуть.
Стою и смотрю на эту сраную Санта Барбару и хочется, блядь, просто убиться об стену.
Но я, механически переставляя ноги, сваливаю отсюда нахрен, пока у меня самого не случилась остановка сердца.
Ебаная кринжатина.
19. Тим. Наведем красоту
Отец появляется в лаундже, когда на город опускается тьма.
Очень, блядь, символично.
— Хай! — неловко салютую ему стаканом с вискарем и едва не задеваю колбу кальяна. Он угрожающе покачивается, уголь с чаши сваливается на обивку дивана, прожигая в ней дыру.
— Нажрался как свинья! — рычит на меня отец.
— Пил за счастье молодых, — отбиваю, еле ворочая языком, и тянусь за бутылкой. — На свадьбу можете не приглашать…
— Перестань паясничать!
Батя споро отбирает у меня пойло.
— Эй! — Возмущенно провожаю бутылку взглядом. — Я еще… не закончил…
— Зато я — да!
Отец нависает надо мной скалой. Даже ловлю ощущение, что мне снова десять, и меня сейчас поставят в угол.
— Я же просил тебя завязать со всем этим дерьмом… — с тяжким вздохом произносит он.
— Сорян. — Дергаю плечом и зажимаю
