Он ведь опять начнет пить, если работу не найдет. Поговори с Романом Викторовичем. Пусть он даст ему второй шанс.
– Я, конечно, могу поговорить с ним, но не уверена, что он прислушается к моим словам.
– А ты попробуй. Я ведь не только тебя видела выходящей из номера Шведова. Через пять минут оттуда же вышел шеф. Я никому этого не говорила. Но ты меня знаешь, поговорить я жуть как люблю.
Что это? Шантаж? Вот уж не думала, что Нина Николаевна на это способна. Она конечно сплетница, но добродушная женщина, и таких выпадов я от нее не ожидала.
– Хорошо, я поговорю с Романом Викторовичем.
В этот момент дверь открылась, и в приемную вошел тот самый сотрудник из коммерческого отдела, который мне звонил. Пока я отдавала ему документы, Нина Николаевна вышла, но осадок после ее визита еще долго оставался на душе.
С некоторых пор я стала рисовать. Купила специальную бумагу, карандаши и делала зарисовки. Это был вид из окна. Я не ходила в художественную школу, и училась этому искусству только с братом. И поэтому нет ничего удивительного, что эскизы мне не удавались. Но я все равно бралась за карандаш, смотрела видео в интернете и пробовала.
Бабушка не позволила мне оставить школу после девятого класса, настояла на том, чтобы я окончила все одиннадцать. Она понимала, что надежды на Жерара нет, и возлагала ее на меня. Она хотела, чтобы я получила высшее образование и выбилась в люди.
Но Жерар снова был в клинике, а бабушка слегла с сердцем. И я не справилась с эмоциями и не добрала всего один балл, чтобы поступить на бюджет. В архитектурный. На дизайн.
Но я не сказала ей, что не поступила. Обманула, и каждое утро уходила, будто бы в университет, а сама мыла полы в соседних домах и подрабатывала официанткой в маленьком кафе. А деньги откладывала.
А потом бабушки не стало, и на отложенные деньги я отучилась на секретаря.
И рисовать было некогда. А так хотелось.
И вот время нашлось. В те дни, когда Романа Викторовича не было, и я не делала ремонт на квартире, я могла весь вечер просидеть за рисунками, пока совсем не стемнеет, и только потом отложить карандаш и полюбоваться результатами своих трудов. Становилось лучше, но перспектива страдала.
В тот вечер я ждала Храмцова, и пока его не было, тоже взялась за карандаш, но вместо того, чтобы рисовать город, который был передо мной как на ладони, я вдруг стала выводить прямоугольник и вписывать в него черты лица: брови, глаза, нос, подбородок и уши. И в самую последнюю очередь губы.
Те самые губы, которые почти три месяца манили прикоснуться к ним, но всякий раз оставались недосягаемыми. Я прорисовывала их особенно тщательно. Мне была знакома на них каждая складочка, каждый изгиб, но только не вкус. И это сводило с ума.
Я услышала, как пришел Роман Викторович, и быстро убрала свой рисунок в тумбу. Я не показывала ему своих творений, и все мои таланты по-прежнему оставались им нераскрытыми.
Он прошел в комнату и как обычно оценил взглядом мой внешний вид. Оставшись удовлетворенным осмотром, шеф прошел к своему кофе. Я вернулась за барную стойку и села спиной к окну.
– Роман Викторович, нам нужно поговорить.
Его бровь взмыла вверх. Вероятно, его удивил мой серьезный тон. Он взял свой кофе и сел напротив меня.
– Говори.
– Ко мне сегодня приходила Нина Николаевна и просила за своего зятя. Ему нужна работа, и она уверяла, что он завязал пить. Вы можете дать ему второй шанс? Помогите ему, пожалуйста.
– У меня не благотворительная организация, – жестко сказал Храмцов, – а серьезная строительная компания. Ее зять едва человека не убил. А отвечал бы я. Потому что позволил ему в пьяном виде явиться на опасный объект.
– Я понимаю, он совершил ошибку. Но кто не ошибается? Если ему не помочь, он снова начнет пить.
– Лера, ты молода и наивна, если думаешь, что человек может исправиться. Не бывает бывших алкоголиков, наркоманов и зэков. Рано или поздно они срываются и возвращаются к своим вредным привычкам и преступлениям.
И вот тут я поняла, что правильно сделала, что не рассказала ему о брате. С таким убеждением он бы мне не помог.
– А я верю, что все можно исправить, – твердо сказала я. – Надо только сильно захотеть, и чтобы родные поддержали. Это тяжело, но только вместе можно победить пагубные пристрастия. А если оставить человека одного, то даже самый сильный характер сломается.
Роман Викторович пристально посмотрел на меня, отпил свой кофе и сказал схожие с Ниной Николаевной слова:
– Тебе как будто бы приходилось с этим сталкиваться, – а в глазах вопрос: «Кто был этот человек?»
– С этим – нет, – опуская глаза, сказала я, – не приходилось. Но я знаю, как тяжело справляться с трудностями в одиночку.
Я чувствовала, как он прожигал меня взглядом и как будто бы хотел что-то спросить, но то ли не решался, то ли помнил о нашем уговоре не задавать вопросов, и не хотел его нарушить, и я не понимала, чего хочу больше – чтобы он спросил или промолчал.
В воцарившейся тишине, нарушаемой лишь потягиванием кофе из чашки, было столько безразличия ко мне и моей судьбе, что оно рвало меня на части. Я хотела быть кому-то нужной и интересной, хотела быть кем-то любимой, и чтобы этот кто-то взял на себя мои заботы.
Но, наверное, так бывает только в сказках, и я действительно слишком молода и наивна, если думаю, что я та самая Золушка, которой достанется прекрасный принц.
– В бизнесе приходится руководствоваться опытом и холодным рассудком, а не верой в чудеса, – наконец сказал Храмцов, и словно чем-то озадачившись, вдруг нахмурил брови: – А почему она пришла к тебе? Пусть Нина Николаевна придет ко мне, и я ей повторю все то, что сказал тебе.
По каким-то причинам, наверное, потому что я слишком добра, я хотела скрыть от него, что Нина Николаевна шантажировала меня. Я наивно полагала, что мои слова на него подействуют, и он возьмет ее зятя снова на работу, даст ему второй шанс, и не узнает, до чего может опуститься человек, желающий счастья своей дочери. Но тот, кто повязан с бизнесом, мыслит разумом. Не сердцем.
И мне не оставалось ничего другого, как сказать ему правду:
– Нина Николаевна видела нас обоих выходящими из номера Артема.
Возникла секундная пауза, после которой Храмцов, раздраженно
