больше никогда не увижу?
— Ну, чем бы ты ни была занята, это не работает. Ты выглядишь как дерьмо. — Кейт суёт мне букет. — Но я всё равно тебя люблю. С прошедшим днём рождения. Я знаю, твоя мама тебя не поздравила, так что вот я. Кофе есть?
С наполовину вздохом, наполовину смешком я впускаю её внутрь. У Кейт двое малышей — одному год, другому три, и её терпение, и без того опасно низкое, теперь упало до недоступного для измерений уровня. Если чашка кофе её устроит — я с радостью.
Всё, что угодно, лишь бы убедить её, что за мной не нужно присматривать. Даже если, может быть, немного и нужно.
На кухне я ставлю лилии в хрустальную вазу и наливаю две кружки из френч-пресса. В знак уважения к глубинному отвращению Кейт к калориям я оставляю её кофе чёрным, хотя отдать его без всяких добавок заставляет мой язык сворачиваться узлом.
— Спасибо. — Она ставит торт на блестящий гранитный остров. Нью-йоркский чизкейк с вишней и взбитыми сливками мой второй любимый десерт на свете после попкорна в карамели, но сейчас он манит меня примерно так же, как тарелка вялого салата, потому что взбитые сливки всегда напоминают мне о Майкле. Даже сейчас. Я отворачиваюсь.
— Господи, Мина. — Кейт наклоняется, принюхиваясь. — Когда ты в последний раз принимала душ?
Я забираюсь на один из барных стульев, которые мой муж когда-то выбирал с такой тщательностью.
— Эм… вчера?
Её глаза сужаются.
— Позавчера? Может быть?
Она тяжело вздыхает. Раньше Кейт так не вздыхала. И тёмных кругов под глазами у неё не было, и волосы она не собирала в хвост. Она говорит, что иначе дети вырывают их пучками с корнем.
Не то чтобы она всё равно не выглядела потрясающе. После двух детей — бог знает как. Хотя нет, я знаю. Она встаёт в четыре тридцать каждое утро и истязает себя полутора часами кардио, пока вся семья мирно спит.
Но, несмотря на её с трудом заработанную стройность, в ней будто чего-то стало меньше. Я даже замечаю два разных загадочных пятна на её тёмно-синей шифоновой блузке.
— Ты тоже выглядишь не лучшим образом, — говорю я. — Всё в порядке? Как дети? Как Таннер?
Она опрокидывает кофе, будто это шот текилы. С ощутимым отчаянием.
— Ха. Дети… ну, ты знаешь. Террористы. А Таннер как всегда. Вечно сидит за компьютерными шахматами, пока я убираюцелый пакет муки, который Хантер разнёс по дивану, или пытаюсь отучить Эвелин есть монеты. Клянусь, такое чувство, будто мой муж — ещё один человек, за которым мне приходится следить, чтобы он вообще выжил. Иногда я пытаюсь вспомнить, как это — отчаянно хотеть заниматься с ним сексом всё время, и просто не могу.
Я сочувственно киваю, хотя на самом деле не могу это прочувствовать. Я никогда не переставала хотеть секса с Майклом. С другой стороны, я не отмывала пакеты муки, пока он прятался в кабинете за компьютерными играми, так что, возможно, дело в этом.
Как бы то ни было, мне больно от мысли, что если раньше Кейт произносила имя Таннера со звёздочками в глазах, то теперь говорит о нём так же, как о своей собаке.
— Но я приехала не ныть, — деловито говорит она. — Я просто устала. Чертовски устала. Такое чувство, что как бы быстро я ни бежала, я всё равно никуда не прихожу. Но жаловаться на этотебе — полная чушь. Иметь мёртвого мужа, наверное, в тысячу раз тяжелее, чем иметь живого, но бестолкового.
Я снова киваю. Обычно люди ходят вокруг этой темы на цыпочках, словно боятся, что я вдруг забыла, чем закончился мой брак, и если они напомнят, моя скорбь взорвётся у них под ногами.
Мина Дрейк — мина замедленного действия. Осторожно.
Но Кейт без проблем произносит имя Майкла вслух. Она говорит о нём так, будто он всё ещё так же реален, как раньше.
— Я за тебя волнуюсь, — говорит она.
Я верчу кружку в руках. Ладно, похоже, сегодня разговор пойдёт в другую сторону.
— А когда ты не волнуешься?
— Никогда. Но сейчас особенно. Ты слишком худая. Ты вообще что-нибудь ешь?
Я демонстративно сыплю в кофе щедрые порции сливок и сахара.
— Кофе считается?
— Нет. Определённо нет. И ты больше не отвечаешь на мои звонки. Ты вообще с кем-нибудь разговариваешь? Хоть когда-нибудь? Потому что я и письма писала тоже. Без ответа.
Я опускаю голову.
— Да. Я… не заглядывала туда… эм… несколько месяцев. Жить намного проще, если держаться подальше от интернета.
— Правда? — ровно говорит она. — И почему же?
Я смотрю в чашку. Кейт прекрасно знает, почему я избегаю новостей и кликбейтных заголовков — по той же причине, по которой я хожу в маленький семейный магазинчик Сигроув, несмотря на то, что там не продают мой любимый попкорн в карамели. Там хотя бы нет таблоидов, которыми забит большой супермаркет. Я не заверну за угол и не столкнусь с лицом, которое предпочла бы забыть.
— Да ладно. Ты знаешь.
Взгляд Кейт становится острее.
— Настолькотяжело видеть брата Майкла? Потому что на этом этапе я начинаю думать, что это просто отговорка. Ты даже ни разу с ним не встречалась.
Горький смешок душит меня. Мне не нужно встречаться с Грейсоном Дрейком, чтобы его вид выбивал меня из колеи.
— Может, и не встречалась, но ты не представляешь, каково это — видеть злую, татуированную версию своего мёртвого мужа через раз, выходя из дома.
Её губы кривятся.
— Ладно, может, и не представляю. Но я точно знаю, что сидение взаперти тебе не помогает.
— Со мной всё нормально. Правда. Я просто жду, когда мир утратит интерес к моему бывшему деверю.
— Тогда тебе придётся застрять здесь надолго. Особенно после его последнего фиаско.
Я морщусь. — Ох. И что он натворил на этот раз?
— Ушёл в очередной загул. — Она машет рукой. — Врезал кому-то в ночном клубе или что-то вроде того. Честно, я даже не читала в этот раз. Просто увидела, что он снова на обложкеAmerica Weekly иCelebrity Style, как всегда злой.
— Прекрасно. — Я отпиваю кофе и тут же выплёвываю его обратно в кружку. Доказывая свою точку зрения, я сделала его приторно сладким. — Может, на этот раз мне, наконец, повезёт, и он сделает что-нибудь, от чего уже не оправится.
Взгляд Кейт становится жёстким.
— Ты так не думаешь.
Я бурчу. Конечно, не думаю. Но я ненавижу брата Майкла уже четырнадцать лет с тех пор, как он и мой муж столкнулись в
