немного помягче. И сделать все, чтобы он чувствовал поддержку, в том числе и медицинскую. Фактически, я прошу вас взять его на особый контроль.
Он смотрит на меня не отрываясь, и в его взгляде светится не просьба к подчиненному, а доверие коллеги, возлагающего на меня часть особой ответственности.
Я медленно выдыхаю. Фраза «быть помягче» отзывается в душе горькой иронией. Но он прав. Это моя работа. И мой долг. И… разве я не справлюсь? Еще как!
— Хорошо, Максим Леонидович. Я делаю все, что в моих силах и в пределах моих полномочий.
— Спасибо. Я знал, что могу на вас положиться, — он поднимается, поправляя пиджак. — Так и договоримся. Я предупрежу его, что вам требуется провести углубленный осмотр. Он будет у вас завтра в десять утра. До игры нужно успеть все, что возможно.
Мужчина кивком прощается и выходит из кабинета.
Дверь закрывается. Тишина снова обрушивается на меня, но теперь она иная: тяжелая и звенящая.
Я не верю. Я отказываюсь верить!
Медленно оборачиваюсь к окну, за которым кипит жизнь большого города, абсолютно безразличная к моим внутренним тревогам.
Завтра в десять. Всего лишь несколько часов, которые отделяют меня от встречи с человеком, чье возвращение переворачивает мой выстроенный, прочный мир. Конкретное время в моем рабочем расписании.
Выдвигаю ящик, тянусь к новой папке, которую тут же черным маркером подписываю именем Черкассова, и убираю к остальным делам.
Рядом лежит телефон, где все еще висит неотвеченное сообщение от Никиты.
Глава 3
АННА
Ровно в десять утра в моем кабинете раздается четкий стук. Мои пальцы непроизвольно сжимают ручку. Я проглатываю неприятный ком в горле и отвечаю: «Войдите».
Дверь уверенно распахивается, и на пороге появляется он. Все мое восприятие сейчас сконцентрировано в дверном проеме.
Я рассчитывала увидеть зазнавшегося героя, кумира миллионов, самодовольного и дерзкого, с тем вызовом в глазах, который когда-то сводил меня с ума. Я готовилась к его колкому сарказму, к снисходительной улыбке, к колючим взглядам, но... Я ошиблась.
Входит мужчина. Не тот молодой парень, что уехал семь лет назад, а именно мужчина. Он не изменился до неузнаваемости: лицо его, движения, черты те же, но отшлифованные временем. В нем нет ни напряжения, ни показной расслабленности, только естественная собранная уверенность. Он не врывается, не заполняет собой пространство: он в него аккуратно вписывается, проявляя должное уважение, и пространство — мое рабочее пространство! — вынуждено подчиниться новому масштабу.
Глаза Назара совсем не такие, как прежде. Я ожидала увидеть там знакомый огонь, задор, даже где-то пренебрежение правилам, но... там осторожность и тишина. Глубокая, бездонная. Во взгляде читается не молодой кураж, а опыт, переплавленный в крепкую сталь. Ушла пылкость, но появилась прочность закаленного металла.
Смотрю на него и не нахожу прежнего Назара. В звонкой тишине вокруг него я вижу годы непрерывной работы, риска, сотни сыгранных матчей, боль проигрышей и усталость от побед. Я как врач знаю, чего стоит игрокам выстоять на таком уровне каждый сезон. И Назар тоже помнит цену, которую заплатил.
Лавина эмоций накрывает меня с такой силой, что начинает тошнить. Внутри все отдается мелкой предательской дрожью, которую я бессильна остановить. Чувствую, как леденеют кончики пальцев.
— Анна Юрьевна? — звучит его голос. Он стал ниже, глубже. В нем нет ни тени насмешки или фамильярности. Только ровная, уважительная вопросительная интонация.
Он не узнал меня с порога. Надо же. За столом он увидел лишь врача.
Черкассов замедляет шаг, останавливается передо мной. Я откидываюсь на спинку кресла, стараясь не впиваться в него глазами.
Только тут наша встреча происходит по-настоящему. Он резко прищуривается, едва-едва приоткрывая рот. Легкая, почти невидимая рябь пробегает по его невозмутимому лицу. Он замирает на пару мгновений. Я вижу, как его мозг в долю секунды перебирает файлы памяти, сопоставляет черты и выдает шокирующий результат.
— Аня?
Вот так, уже не «Анна Юрьевна». Вырвавшийся шепот полон абсолютного оглушающего потрясения. В мужских глазах, где только что плескалась отстраненность, теперь проносится ураган: шок, недоверие, попытка осознать и принять. Он смотрит на меня, оглядывает мой кабинет, взглядом задерживается на табличке на столе, и я угадываю, что рушится картина его понимания. Он явно не ожидал, что та Аня, которую он оставил в прошлом, теперь стоит на соседней профессиональной вершине с ним.
Назар первый приходит в себя. Делает едва заметный вдох, и непрошенная буря в его зрачках стихает, снова уступая место размеренной глубине. Но напряжение в уголках губ выдает его. А еще я подмечаю крохотные морщинки в уголках глаз.
— Анна Юрьевна, — поправляю его.
— Прошу прощения, — мужской голос вновь обретает твердость, но теперь в нем отчетливо слышна осторожность. — Анна Юрьевна. Неожиданно...
— Согласна, — мой собственный голос звучит хрипло. Я откашливаюсь, пытаясь вернуть ему профессиональную бесстрастность. — Присаживайтесь, Назар. У нас с вами много работы.
Он кивает, коротко и деловито, и занимает место напротив. Сидит с прямой спиной, ладони его плавно опускаются на колени. В этой позе нет ни капли прежних дерзости и беспардонности, только собранность и почтение. Наконец признал во мне специалиста?
Я пытаюсь делать вид, что все в порядке, но между нами висит много невысказанного. Похоже, этот «чисто рабочий вопрос» станет для меня самым сложным испытанием в жизни.
Я лихорадочно обдумаю, с чего начать, хотя делала это десятки раз. Назар сидит напротив, и его размеренный изучающий взгляд просто невыносим.
— Как ты? — вдруг раздается безбрежный вопрос, и я поднимаю голову, отрываясь от бумаг, которые мне выслал Максим Леонидович. Чтобы переварить, мне требуется около минуты.
— У меня все хорошо. Спасибо.
— Это впечатляет. Ты добилась того, чего хотела, — он произносит это хрипло и участливо. — Я… восхищен.
Удар. Особенно громкий, а дальше сердце выравнивает ход.
— Вас тоже ждал оглушительный успех. Вы добились всего, к чему стремились.
И снова время замедляет бег. И я уже не понимаю: то ли мы сидим друг напротив друга, врач и знаменитый хоккеист. То ли мы перенеслись в прошлое, в его квартиру, когда он признался, что я в его планы больше не вписываюсь.
— А можно на ты? — непринужденно уточняет он.
— Назар, у меня просьба.
— Слушаю, — подается вперед. Чуть ближе ко мне.
— Давай соблюдать субординацию.
В его глазах не меняется ничего. Или он первоклассно скрывает эмоции, или ему действительно все равно. Скорее всего, второе.
— Да, конечно.
Наш диалог как разведка на минном поле. Пора возвращаться к работе.
— Так, — продолжаю я, открывая чистый бланк. — Начнем со стандартной процедуры. Ваше самочувствие в последнее время? Есть
