Антагонизм - Натали Ният

— С кем?

— Не придуряйся! Или их там было несколько?

— Кого?

— Шалав твоих!

Папа стал противно улыбаться. Он всегда так улыбается, когда пьяный. В такие моменты я совершенно его не понимаю. Не понимаю, он правда пьяный или делает так нарочно? Мама не переносит, когда он так себя ведет. Тогда он может повторять за ней слова, немного, как будто он в опьянении.

— Отвечай!

— Чего отвечать? Про шалав моих?

— Да!

— Ты дура, идиотка. Вот что я отвечу.

— Ты еще пожалеешь. Я не позволю тебе так со мной обращаться!

— Иди к черту! Пошла ты, сука, — оскорбил папа мамочку и отправился к Сачку.

Мама заплакала.

— Все против меня, — говорила она после его ухода. — Никому я не нужна. Зачем мне вообще жить?

О, это было самое страшное — слышать такое!

— Мамочка, родненькая, пожалуйста, не говори так! Я сделаю все, что ты хочешь!

Меня трясет.

Бегу в дом бабушки.

— Папа, миленький, пожалуйста, мама там плачет.

— И что? Пусть, если она такая дура.

— Папочка, миленький, умоляю тебя. Помирись с ней, — прошу я его, а сама думаю, как бы не опоздать! Как бы не случилось чего плохого с мамой.

Папа идет в туалет. Так ему проще. Вроде бы и послушал, вроде бы и жалеет меня, но приспичило в туалет. Там он будет еще курить, потом нехотя пойдет домой. А время тем временем неумолимо тикает.

Возвращаюсь бегом к маме. Уф, слава Богу, с ней все нормально.

— Мамочка, как ты?

— Плохо, доченька.

— Мамочка, папа тебя любит.

— Он врет!

— Пожалуйста, не говори больше так! Я тебя очень люблю, я не смогу без тебя жить.

— Ох, доченька, только ты меня и любишь по-настоящему, — говорит мама и прижимает меня к себе.

От избытка чувств слезы катятся по моему лицу, а любовь и жалость к мамочке заполняют мою душу до краев.

Хлопает входная дверь. Папа вернулся. Мамочка отталкивает меня и идет ему навстречу.

— Рая, не начинай.

Мама улыбается.

— Ты первый сам начинаешь. Иди поешь немного, протрезвеешь быстрее.

Хрупкий мир восстановлен. Папа меня послушал, смотрю на него с благодарностью. И с мамочкой все в порядке. Это счастье!

Глава 24

Глава 24

Все мои одноклассники верят в НЛО. Я тоже. Как только увижу какую-нибудь заметку или статью в журнале, сразу аккуратно вырезаю ее и складываю в ящик своего письменного стола. И всем бы нам хотелось самим увидеть настоящих инопланетян. Катька как-то призналась мне, что видела необычную звездочку из окна: она ярко, неестественно мерцала, а потом двигалась по небу. Вполне вероятно, что это было НЛО.

На некоторых уроках нам разрешают садиться как мы хотим, по нашему выбору. Конечно же, мы всегда сидим вместе с Катькой, за четвертой партой от входа. Перед нами сидят Речкин и Симонов. Женя Симонов — очень светленький и немного полноватый мальчик. Он совсем не злой и очень редко обижается на кого-то, притом совсем ненадолго.

Сейчас у нас урок, мы сидим, болтаем тихонечко себе. Учительница мало обращает на нас внимания, сказала, чтобы мы читали самостоятельно следующий параграф. Она сидит за столом и заполняет какие-то бумаги. Вдруг Речкин резко поворачивается ко мне:

— Ты девственница, — объявляет он и при этом хитро улыбается.

— Что? — возмущаюсь. Правда, я не знаю, кто такая девственница, но наверняка это что-то плохое. — Ты сам девственница!

— Да что ты нервничаешь? — спросил примирительно Речкин. — И я девственник, и она тоже, — сказал Речкин, показывая на зло на него глядящую Катьку, — и он, — это уже про Симонова, — девственник. Это тот, кто, ну, никогда не занимался этим. Ну, не любил никого, ничего такого не делал. Ну, вы понимаете.

Да, теперь мы понимали. Я успокоилась.

— Да, тогда ладно. Мы все эти, девственники.

Обстановка в классе расслабляющая, скоро должен прозвенеть звонок.

Речкин сидит за партой, развернувшись в сторону окна.

— У него разве были веснушки? — подумала я.

Следующая у нас математика. Наида Эдуардовна запаздывает. Через пару минут она приближается. Вообще-то приближение математички можно услышать еще издалека, за целый километр. Походка у нее такая торжественная и медленная, и при этом она громко стучит каблуками: цок, цок. Иногда мы сидим на каком-нибудь уроке, и тут: цок-цок, цок-цок, с одного конца коридора в другой. У математички всегда красивая прическа с большими локонами, и еще она ярко красится. Особенно любит голубые тени.

Я бы тоже хотела уже краситься, но рано. Сразу вспомнился случай. Я была одна дома: мама с папой, как всегда, на работе, братик в садике. Я немного прибралась после школы, почитала, и так как до маминого прихода было еще часа два, решила навести марафет. У меня были для этого мои длинные косы: одна голубая в черный горошек, другая синяя. Это я брала пояса от своих платьев. Привязывала их к волосам — они были длинные, ниже пояса. Поясочки были легкие, они красиво развивались при ходьбе. Потом я тихонечко достала из ящика трюмо, оно стояло в гостиной, мамину помаду и накрасилась ею. Господи, какая я была красивая в тот момент! Осталось совсем немного: взять расческу, которая стала микрофоном, и начать беззвучно петь перед зеркалом. Минут десять я блаженствовала, представляя себя великой певицей всех времен и народов, но тут мой взгляд упал на раскрытое окно. Там, за окном, стояла моя мама и улыбалась, глядя на меня, но меня почему-то совсем не порадовала ее улыбка. Меня прошиб пот!

— Мама… — только и смогла пролепетать я.

Через минуту мама уже вошла в дом. Я подавленно молчала. Конечно, я успела содрать с головы свои косы и быстро вытереть губы: сперва рукой, потом майкой, которая попалась мне под руку.

Мама выкладывала продукты из сумки на стол и молчала. Может быть, она не успела заметить меня как следует? Нет, внутренний голос подсказывал мне, что моя мамочка всё прекрасно заметила и поняла. Ну почему я не услышала братика? Он обычно громко врывается в дом, когда они возвращаются с мамой, а перед этим громко бежит по нашему саду, улюлюкая от радости.

— Линда, а что ты делала сейчас? — медленно и растягивая слова, задала вопрос мама.

— Я… я надела косы, — пытаюсь сглотнуть противный комок.

— А ещё?

— Я там… пела.

— А ещё?

Вот и настал ужасный момент расплаты.

— Я красила твою помаду, — стою, низко опустив голову. — Прости меня. Я больше так не буду.

— Хорошо. Ладно, Линда, иди, принеси