чинятся?
Господи. Вот где было по-настоящему больно.
Не в документах.
Не в любовнице.
Не в деньгах.
А в том, что ребёнок всё ещё надеется, что взрослый мужчина просто сломался на время и его можно починить как лампу или замок.
Я села рядом с дочерью на кровать.
— Иногда да, солнце. Люди правда меняются. Но иногда человек не ломается. Он просто оказывается не тем, кем ты его считала.
Она молчала. Потом тихо спросила:
— И это не наша вина?
Я обняла её. Крепко. Так, будто могла этим объятием заслонить сразу от всего.
— Никогда. Слышишь? Никогда.
В этот момент в дверь просунулась голова Матвея.
— Я не подслушивал, — сообщил он. — Но если что, я тоже хочу, чтобы мне это сказали.
И вот тогда я расплакалась. Не сильно. Не красиво. Просто тихо, сидя на детской кровати, между пижамой с лисами и учебником окружающего мира. Потому что до этого я всё держала в себе. А дети — это место, где держать уже невозможно.
Мы сидели втроём, обнявшись, и в этот момент я окончательно поняла: что бы ни было дальше, я уже победила хотя бы в одном. Я не дала этой истории сломать их веру в то, что предательство — это вина предателя.
Не семьи.
Не женщины.
Не детей.
Глава 26
Марина сорвалась первой. Я ожидала, что Игорь, но нет. Женщина с каблуками, амбициями и привычкой считать чужие ресурсы своей заслуженной средой обитания оказалась тоньше на излом. В пятницу она приехала к «Абрикосу». Разумеется. Потому что в таких историях любовницы всегда уверены: если они явятся в пространство жены с правильно поставленным лицом, то всех подавят эстетикой и самоуверенностью. Бедные.
Я как раз стояла за стойкой, проверяя выкладку десертов. Солнечный холодный день, в витрине — тарталетки с лимонным кремом, шу с фисташкой, кусочки «Красного бархата», эклеры, рулет с малиной. Пахло кофе, ванилью и тем предгрозовым электричеством, которое почему-то всегда появляется за минуту до крупных сцен.
Кристина первая заметила Марину. Её глаза расширились так, будто она увидела не женщину, а скидку в дорогом бельевом магазине.
— О, — только и сказала она.
Лена выглянула из цеха, оценила ситуацию и тихо вытерла руки о фартук с таким лицом, что мне стало искренне жаль посетительницу. Совсем чуть-чуть.
Марина вошла. На ней было светлое пальто, сапоги на тонком каблуке и выражение лица женщины, которая привыкла приходить за чужим и удивляться, если ей не рады. Она подошла ко мне.
— Нам надо поговорить.
— Какое неожиданное совпадение, — сказала я. — Я как раз думаю, что вам лучше: кофе или сразу выйти вон.
— Вы ведёте себя недостойно.
О. Люблю начало с высоких нот.
— Правда? — переспросила я. — А достойно у нас теперь что? Спать с женатым мужчиной, тянуть из него деньги и потом приходить в его семейный бизнес с претензиями, как в пункт выдачи?
Она вспыхнула.
— Вы ничего не понимаете.
— Нет, милая. Это вы ничего не понимаете. Например, того, что у меня здесь работает кофемашина, коллектив и чувство юмора. А у вас — только лицо и плохой тайминг.
— Игорь сказал, вы превратили его жизнь в кошмар.
— Замечательно. Значит, терапия работает.
Кристина опустила взгляд в кассу, плечи у неё подозрительно дрожали. Лена подошла ближе. Очень медленно. Очень красиво. Как блондинистая кара небесная на каблуках.
— Женщина, — сказала она голосом, которым можно глазурь превратить в лёд, — если вы сейчас ещё хоть раз позволите себе повысить голос на нашу Алину Сергеевну, я вам объясню разницу между меренгой и самообладанием.
Марина посмотрела на неё так, будто впервые увидела, что в мире бывают не только обслуживающий персонал и фон.
— Это не ваше дело.
— Уже моё, — ответила Лена. — Вы в мою смену хамите. А я этого не люблю.
Я почти растрогалась.
Марина попыталась взять себя в руки.
— Игорь любит меня.
Ой, господи. Ну конечно. Куда же без этого дешёвого последнего козыря. Я посмотрела на неё. Спокойно. Даже почти мягко.
— Марина. Мужчина, который любит, не обещает одной женщине рай на деньги, спрятанные от другой. Он просто трус и жадный дурак. Если вы до сих пор этого не поняли, то я вам даже сочувствую.
Повисла тишина. Марина побледнела. Потом резко развернулась и вышла. Колокольчик на двери весело звякнул ей вслед, как издевательская точка. Кристина шумно выдохнула. Паша из цеха высунул голову.
— Я всё пропустил?
— Почти, — сказала Лена. — Но моральную победу можешь засчитать нам.
Я облокотилась на стойку. Сердце колотилось, но не от страха. От силы. Потому что именно в такие моменты понимаешь: тебя больше не получится сдвинуть со своей оси только потому, что кто-то красивее, громче или бессовестнее.
Через двадцать минут мне написал Алексей:
«Слышал, у вас там был выездной спектакль?»
Я замерла.
«Откуда?»
Ответ пришёл почти сразу:
«Мне позвонил Паша. Кажется, он считает себя вашим неофициальным пресс-секретарём»
Я не выдержала и рассмеялась.
«Тогда передайте пресс-службе, что героиня держится»
Пауза. Потом:
«Я в этом даже не сомневаюсь. Но всё равно хочу вечером вас увидеть»
И вот от этих слов у меня вдруг стало тепло так, будто где-то очень глубоко уже начиналась весна.
Глава 27
К моменту, когда Марина с гордым лицом и подбитым самолюбием покинула «Абрикос», я уже знала: следующей крупной сценой станет вынос тела. Ну, почти. Тела, к сожалению, не разрешают. А вот чемоданы — вполне.
Вечером я приехала домой в том самом настроении, которое мой мозг определял как «божественно спокойная перед бурей». Самое опасное состояние женщины, если честно. Когда она уже не орёт, не доказывает, не трясётся, не умоляет — а просто всё решила.
На кухне пахло томатным супом, который я сварила утром в мультиварке для детей. Сливки, чеснок, базилик, запечённые помидоры, немного копчёной паприки — и всё это сбито в густую, шелковистую, прекрасную красную консистенцию, в которой хотелось утопить бытовую драму и половину человечества. К супу были гренки с сыром, а на десерт — остатки лимонного пирога. Мир, конечно, рушился, но ужин должен быть достойным.
Дети уже ели. Вера читала что-то в телефоне с лицом судебного эксперта. Матвей в супе рисовал ложкой схемы возможного спасения мира. Федор сидел на стуле и презирал нас всех за то, что ему не дали томатный суп, хотя, будем честны, он бы сам не стал. Жозефина спала клубком на коврике, иногда вздрагивая, будто даже во сне откусывала кому-то моральные щиколотки.
