склонился к лампе.
Твою мать, двести двадцать на сто двадцать.
Ну, отлично, отлично.
Я ощутил, как в голове стало расплываться болезненное онемение, дёрнулся, постарался открыть нижний ящик тумбы.
Таблетки.
У Тани должны быть таблетки, она же мне говорила, что вот жёлтые. Я вообще ничего не понимал. Если я болел, Таня сама знала, какие уколы мне колоть. Если у меня что-то где то стреляло, Таня знала, к какому врачу мне надо сходить. Ситуация с тем, что она была ответственна за наше здоровье, уже не менялась, не знаю, сколько лет. И да, я, наверное, даже разбаловался, я этим пользовался, потому что знал, что все всегда под контролем.
Таня прекрасно знала, сколько хлеба мне можно съесть. И почему у нас вместо искусственных жиров, каких-то растительных все больше в рационе животных. Это все было полностью на её плечах, и дурная мысль ускользнула в голове, что, ну, ты возьми трубку, позвони, спроси, какое лекарство надо взять.
Ну да, да, сейчас я позвоню, спрошу, какое лекарство надо взять. Она перепугается, позвонит Ксюше, Ксюша сорвётся, либо Полина сорвётся, да ещё хуже того, что Таня сама сорвётся, и буду я как дебил лежать, помирать после траха с любовницей, чтобы меня откачала жена.
Идиотизм, идиотизм и плевок Тане в душу.
Нет нет, нет, сам найду, сам найду эти чёртовы таблетки.
Я их даже нашёл, правда, не в спальне. А в аптечке, которая была в кухне, вывалил её в раковину, чтобы разобрать скопище блистеров, жёлтые таблетки. Господи, не знаю, Глебу позвонить, спросить, что он там от сосудов пьёт.
Это же тоже должно помочь, правильно?
Давление же должно в крови снизится.
Мысли, мысли дурацкие, плохие.
Я выхватил похожий блистер, посмотрел на таблетки, вроде жёлтые, да нет, не жёлтые, какие-то, дурацко-жёлтые. Как будто бы белой краской разбавленные, сразу хватанул две, запил минералкой из стакана, отдышался.
Настолько паскудно было, что хотелось лечь прямо на полу.
Но я упорно двигался вдоль по всей квартире, подмечая изменения, которые происходили в ней. Надо просто зафиксировать, надо просто выдохнуть, надо просто прийти в себя.
Да не может быть такого, чтобы я переволновался и в обморок грохнулся.
Вот ещё!
Вот ещё какой, твою мать, обморок.
Не будет никакого обморока!
Я это повторял себе, как мантру, как молитву, как самый главный зарок.
Шёл, цепляясь пальцами за стены, и понимал, что точно вывезу, все будет хорошо, все нормально.
Только какого хрена ноги подкосились?
Когда до спальни оставалось буквально несколько шагов, я ощутил онемение, а потом боль в коленях просто потому, что свалился, упал, носом влетел в кафель.
Холод укусил голый грудак.
А боль в голове вместе с тиканием часов стала заглушаться…
Это же хорошо?
Правда, хорошо?
Глава 27
Паша.
Очнулся я от того, что безумно затекло левое плечо. Им я как-то неудачно так упёрся в дверной косяк и поэтому, когда перекатился с живота на спину, ощутил как в руке стало стрелять. Проморгавшись, я вдруг понял, что эта давящая, с ума сводящая боль все-таки стала развеиваться.
Кряхтя, как столетний старик я, ухватившись за ножку маленького столика, который стоял в коридоре для писем и ваз с цветами, потянулся. Чуть не опрокинул столик на себя. И вот нахрена такие ненадёжные вещи ставить в квартире? Надо сказать
Тане, чтобы поменяла.
И какая-то мысль была похожая на оговорку по Фрейду. Надо сказать Тане, чтоб поменяла.
А некому сказать.
Один я. С любовницей тупой. Без семьи. Без детей. Потому что сам так решил. Потому что посчитал, что это самый лучший выход.
Сел, опёрся спиной о стену. Замёрз, как собака. Конечно, столько времени валяться на кафеле, а погода-то летняя. Кто будет включать тёплый пол? Никто. Правильно. И поэтому тут же по коже побежали мурашки. Передёрнул плечами. Постарался оттолкнуться и хоть на корточки встать. Повело. Так сколько время? Если начало шестого, надо собираться, ехать на работу. У меня там конкуренты не доены, партнёры не взвинчены.
Надо собираться ехать на работу.
Но вместо этого я дошёл до спальни. Поднял мобильник. Зарядки не было. Отключился.
Упал на кровать, потянулся и вытащил провод. Подрубил телефон. Лёг на бок. Накинул на себя одеяло, потому что знобило. Мобильник противно мигнув экраном, наконец-таки стал загружаться.
Нет, время шесть.
А чего меня так в сон клонит?
Чего мне так дерьмово?
Нет, дермовое — это моё обычное состояние. Я уже к этому даже привык, но я всегда вставал очень рано. Мне хватало нескольких часов сна. А может быть дело было в том, что я не спал. Может быть, дело было в том, что я долбанулся в обморок.
Липкий пот скользнул по спине и я ощутил, что ноги от холода судорогой сводит.
В жопу.
Открыв календарь событий, проверил, что на утро никого нет.
В жопу.
Серьёзно.
Я подтянул к себе подушку. Выматерился. Она пахло не Таней. Она пахла Раей. Спалить к чертям!
Швырнул со всей силы в дверь так, что она качнулась. И никогда у меня не было скрипучих петель, но почему-то скрипнула.
Я укутался в одеяло, как в кокон. Зубы стучали с вероятностью того, что я откушу язык. Ещё такое противное чувство, как будто бы вот вот блевану. Но я мужественно сглатывал и говорил себе, что не дело это таким дерьмом заниматься. Мутное сознание никак не хотело строить цепочки событий. Поэтому я плюнув на все, попытался заснуть, как учила Таня — выдыхая и вдыхая.
И вот что старому кобелю не сиделось на месте? Да, нет, я бы ещё хуже сделал, если бы не развёлся. В моём случае было только разводиться, потому что иначе это не предательство, это намного хуже.
Я не знал, что может быть хуже предательства, но в моей системе ценностей что-то намного хуже предательства.
И сон навалился.
Дурной, липкий, мутный.
Дача старая была, куда я отвёз Таню с девочками. Там ещё сосны были. Почти вековые и Ксюшка бегала по этому насту, хвойному нападу. Разворачиваясь, искала свои следы, а опад пружинил и разравнивался, и Таня тогда ничего не спрашивала. Она молча закусывала губы и повторяла, что она все понимает. Она действительно все понимала.
Таня, Танечка, Танюша.
Она понимала мою работу.
Она понимала мой характер.
Она понимала сколько сил у меня уходит на то, чтобы быть тем, кем я являюсь. Поэтому всегда с каким-то трепетным снисхождением относилась к моим заскокам,
